"ОДНА РОДИНА"
/ записки у монтажного стола /
ПРЕДИСЛОВИЕ
Фильм о русской эмиграции "Одна родина" оказался удивительно амбивалентным. С одной стороны, ни один фильм до этого мне так не хотелось сделать в начале работы, как этот. Поскольку тема острая и больная. С моих десяти лет самые близки и любимые люди год за годом покидали Россию. А с другой стороны, ни один фильм не вызывал в финале работы такого чувства неудовлетворенности. Сколько всего не вошло, сколько мыслей, идей, наблюдений, сколько героев, сколько стихов, песен, художественных образов осталось за кадром - как будто и не начинали!
Ниже несколько текстов, записанных в течение полутора лет работы над этим фильмом.
ОГЛАВЛЕНИЕ
1. КОНФЕТКИ-БАРАНОЧКИ или В НАЧАЛЕ БЫЛО НЕ СЛОВО
5. ФРАГМЕНТ ИЗ «ИСТОРИИ СЕРБИИ»
1. КОНФЕТКИ-БАРАНОЧКИ или В НАЧАЛЕ БЫЛО НЕ СЛОВО
Москва златоглавая,
Звон колоколов,
Царь-пушка державная,
Аромат пирогов
Монтаж клипа под слова хорошей песни – дело увлекательное, но, похоже, что в данном случае как раз в начале было вовсе не слово. Автор текста этой песни неизвестен. Исследователи сходятся только в одном – текст написан в среде белой русской эмиграции в 20е годы XX века. По стилистике и интонации, безусловно, похоже:
Все прошло, все умчалося
В невозвратную даль,
Ничего не осталося,
Лишь тоска, да печаль...
Мое предположение заключается в том, что безымянный автор этих строк хорошо знал те кадры, из которых через сто лет будут монтировать клипы под его песню. У меня нет прямых доказательств, только на два косвенных – история кинохроники и стилистика языка.
Кинохроника в начале века – дело очень дорогое. В довоенной России снимали в основном царскую семью, молебны и парады. Но это не совсем то, о чем потом с тоской будет вспоминать в Париже русский эмигрант. Будничную московскую жизнь никто не снимал. Казалось, чего ее снимать, когда она и так за окном круглый год? Ценность такой съемки становится очевидна только тогда, когда переснять уже ничего нельзя.
А вот французские хроникеры из «Пате-журнала» в 1908 году такие бытовые кадры в Москве сняли. И как важна оказалась эта запись для тысяч русских во Франции! Автор песни не мог их не видеть! Тут все дословно по тексту песни – и златоглавые купола, и базар с баранками и пирогами, и сани, и тройка-удалая. А вот стайка молодых девушек бодро шагает на лыжах по сугробам. «Грациозно сбивают рыхлый снег с каблучка».
Хроника "Москва, 1908 год" /1 мин, 10 сек/
Могли ли случайно так совпасть кадры французского кинооператора в 1908 и слова песни русского эмигранта спустя 20 лет? Один заснял, что видел, а второй ностальгировал по тому, что помнил. И помнил второй то же, что видел первый. Теоретически могло.
Но в песне есть один образ, полностью исключающий такую возможность. Царь-пушка. Ностальгию по Москве могут вызывать и золотые купола, и богатые базары, и, безусловно, румяные гимназистки. Но никакой нормальный москвич в трезвом уме не придастся лирическим воспоминаниям об этой комической недо-мегапушке! Это абсолютно инородное место в песне, об него постоянно спотыкаешься, когда слушаешь. «Царь-пушка державная». Да она даже стрелять не умеет! Ну а французу, конечно, было интересно такую махину заснять. Так пушка попала сначала в «Пате-журнал», а из него уже перекочевала и в текст всенародно любимой песни.
Возможно, автор вообще сам был не москвич, и писал о Москве по кадрам кинохроники, как современные художники пишут портрет по фотографии. Писал, скорее всего, не от хорошей жизни, а зарабатывая на чужбине свой скромный кусок хлеба. Может, от того в рефрене одной из самых горьких русских песен о родине так органично звучит перечисление хлебобулочных изделий.
Из-за неустановленного авторства слов в интернете песня числится как русская народная. И, как это иногда бывает с русскими народными песнями, она написана на еврейскую мелодию. Автор музыки тоже, разумеется, эмигрант начала XX века из российской черты оседлости.
«Mayn Yiddishe Meydele» /3 мин/
Смесь русской тоски по родине с бодрой еврейской мелодией придает песне ее уникальную амбивалентность – она задорная, заводная и при этом абсолютно безысходная.
Песня очень прижилась в среде белой эмиграции, где много раз записывалось. Классическое исполнение – Зинаида Павлова, дочь деникинского генерала, 1964 год. В 70е магнитные аудиокассеты с этой записью начинают попадать в СССР. В 80е песня впервые звучит в кинофильме. Ее слышат миллионы советских граждан, позднее десятки исполнителей записывают свои версии. В 90е ее знает уже наизусть вся Россия. Песня становится неотъемлемой частью отечественной культуры.
Вот так русская эмиграция начала века в конце века возвращалась домой – через романы, через мемуары, через поэзию. В том числе и через вот эту очень странную, искусственно сконструированную из разных частей, уникальную песню. Песню, в начале которой не слово, а кадр кинохроники.
В полях между Орлом и Воронежом есть небольшой город Елец. По пути заехали в него на полчаса пообедать. Но город как-то вдруг сходу так приглянулся своей ладностью, необычным цветом, соборами, открытостью, панорамой реки, что мы решили остаться и заночевать (в такой свободе преимущество путешествий без четкого плана). На обратном пути почему-то снова не смогли проехать мимо и опять остановились ночевать в Ельце. Посетили торговую улицу, музей народных ремесел, великокняжеский собор. Андрей гонял голубей, Саша присматривалась к елецким кружевам и прислушивалась к многочисленным уличным экскурсоводам, а я все думал, почему отсюда так не хочется уезжать, что за магнит?
В Ельце сразу три памятника Ивану Бунину (в Москве один), его музей (в Москве музея нет), имя Бунина носит Елецкий университет и школа. Писатель учился здесь в гимназии с 10 до 15 лет. Вроде не так много, но годы в жизни каждого очень важные. Бунин описал Елец в автобиографической повести «Жизнь Арсеньева». И уездный город в «Легком дыхании» это тоже Елец. А лучший ресторан этого совсем небольшого города сегодня носит название «Антоновские яблоки»…
Памятник писателю стоит в сквере в самом центре города, перед ним фонтан. Струи воды периодически взлетают, по вечерам озаряясь самыми несообразными цветами – то алхимически голубым, то сизо-розовым, а то и вовсе кислотно-зеленым. По парапету фонтана с веселыми криками носятся дети. Их пока еще не слишком взыскательному вкусу улыбаются те, кто следят за ними с лавочек вокруг фонтана – их родители, бабушки и Иван Алексеевич Бунин, русский писатель и нобелевский лауреат – единственный из всех нобелевских лауреатов, на дипломе которого нет герба и флага страны – русский эмигрант в Париже не имел гражданства, и премию ему выписывали по нансеновскому паспорту. Бунин, конечно, мог получить любое гражданство, но так до конца своих дней и не стал этого делать, считая себя гражданином ушедшей в небытие Российской империи.
Может быть, часть того магнита, что всю жизнь не отпускал Бунина, есть и в Ельце. Тогда понятно, почему и сегодня этот город так сложно покинуть.
На улицах города Елец
Этот фильм упоминает Ахматова в своем очерке о художнике Модильяни. Они были знакомы в начале века, много гуляли по ночному Парижу, говорили об искусстве, читали друг другу стихи и произвели друг на друга неизгладимое впечатление. Спустя полвека Ахматова напишет о нем очерк, который закончит такими словами: "Но и совсем недавно Модильяни стал героем достаточно пошлого французского фильма "Монпарнас, 19". Это очень горько!"
Такая оценка Ахматовой заслуживает того, чтобы ознакомиться с фильмом поближе. Можно сказать, что спустя полвека этот фильм смотрится вполне нормально. Особенно для тех, кто не был знаком с Модильяни лично.
Акцент в фильме не социальный, он не о бедности, не о жестокости среды. Фильм о муке творческого человека, который острее всех других людей ощущает свою ненужность в этом мире. Художник – очень приятный парень. Да, он бедствует, но вокруг много хороших друзей – и женщин, и мужчин. Все они вполне охотно ему помогают. Только картины его никому не нужны. Одна из прекрасных зарисовок на эту тему такая. За столиком в ресторанчике веселая компания молодых людей, среди них и художник, который рисует приятеля, за что тот оплачивает общий обед. Обед кончается, рисунок вручен, приятель смотрит на него, смущается, от неловкости извиняется: «Простите, мне некуда его положить» и начинает при помощи официанта уныло подсчитывать съеденные сосиски. Художник в тоске выбегает под дождь. Ну как тут не запить?
Два коротких фрагмента фильма "Монпарнас 19".
Первый примерно о том же. Знакомая проститутка из парижского борделя, отлынивая от основной работы, служит художнику по дружбе бесплатной натурщицей.
Второй. Напротив, весьма богатая дама предлагает себя в качестве натурщицы. Но художнику нужно совсем не это.
4. ЗЕМЛЯ и ЭМИГРАЦИЯ, НАБОКОВ и СНЫ
1. С чего начинается родина?
Опрос на тему эмиграции. На одни и те же вопросы отвечают разные люди. Один из вопросов "Что для вас родина?" Интересно, что тот, кто сам является эмигрантом, отвечает - "близкие люди, друзья" или "русский язык, культура, прочитанные книжки" или вовсе затрудняется с ответом. А те, кто сам не эмигрант, неизменно добавляют к тому же примерному списку слово "земля". Для кого-то это свой город или не свой, или клочок земли из дачного детства, или и вовсе случайный унылый лесок средней полосы из вагона скорого поезда. Так отвечали русские из России. А, например, потомок белоэмигрантов в третьем поколении отвечал: "Море, Прованс". Но ведь тоже - земля, в первую очередь именно земля! Хоть уже и французская.
2. Особая волна
Исследователи насчитывают пять волн массовой эмиграции из России за XX век:
1. Дореволюционная. (Евреи из черты оседлости и женщины, желающие получить образование).
2. Белая.
3. Остарбайтеры. (Вывезенные немцами из СССР в годы войны на принудительные работы и заключённые концлагерей, которые после победы не стали возвращаться).
4. Диссиденты и еврейская эмиграция 70-80х
5. Экономическая эмиграция 90х.
При этом есть одно существенное отличие "белой эмиграции" от всех остальных. В чем же оно?
У всех бывает по-разному, но если усредненно-статистически, то как правило уезжают из страны люди более свободные (либеральные) по своим взглядам, более готовые к переменам, к новаторству, к поиску чего-то, пока ещё ненайденного. А остаются консерваторы.
С белыми же вышло ровно наоборот! Консерваторы уехали, а искатели новых форм остались в России экспериментировать.
Более того, этот консерватизм был какой-то абсолютно феноменальный! Не просто культурно-вкусовые привычки, которые до конца и так сохраняются почти у каждого взрослого эмигранта. Но белые умудрялись десятилетиями в неизменности сохранять и социальные связи между собой. Дворянские титулы, воинские звания и структуры, церковные приходы, образование детей, литературу и журналистику, почти что создали правительство в изгнании со своими паспортами, если бы им позволили.
Именно отсюда то стойкое ощущение, что не белые уехали из России, а это Россия уехала куда-то у них из под ног. Они же остались на месте и совершенно не стремились вписываться в иную систему координат, учить языки, адаптироваться к чужому укладу жизни и т.д.
3. Консервативное искусство.
Этот белый консерватизм проявлялся не только в политических взглядах, в убеждениях, в мировоззрении, но и в искусстве. Французам русский авангард был куда интереснее, чем живущим рядом с ними русским белым эмигрантам.
Есть такая история. В середине 20х Вертинский перебрался из Шанхая в Париж, и у него был порыв смены образа. Хотелось двигаться вперёд, заняться модерном и авангардом в стилистике Маяковского, который уже был весьма популярен у французской публики. Вертинский попробовал. Но быстро увидел, что тогда от него отворачивается его основная аудитория - белоэмигранты, которые на дух всего этого нового не принимали. Пришлось Вертинскому снова вытаскивать из сундука костюм Пьеро, стряхивать пыль, белить пудрой щеки и затягивать романсы.
Всерьез вырваться из цепких лап этого консерватизма вышло только у Набокова, который, во-первых, уехал очень молодым, во-вторых, отчаянно боролся со своей природой, сознательно калеча самого себя:
К России
Отвяжись, я тебя умоляю!
Вечер страшен, гул жизни затих.
Я беспомощен. Я умираю
от слепых наплываний твоих.
Тот, кто вольно отчизну покинул,
волен выть на вершинах о ней,
но теперь я спустился в долину,
и теперь приближаться не смей.
Навсегда я готов затаиться
и без имени жить. Я готов,
чтоб с тобой и во снах не сходиться,
отказаться от всяческих снов;
обескровить себя, искалечить,
не касаться любимейших книг,
променять на любое наречье
все, что есть у меня, — мой язык.
1939г.
**********
Навсегда я готов затаиться
и без имени жить. Я готов,
чтоб с тобой и во снах не сходиться,
отказаться от всяческих снов
// Владимир Набоков //
Когда монтируешь круглосуточно, то самое сложное происходит в момент пробуждения, когда перебираешь в памяти главы фильма и искренне не понимаешь, в которую из них надо вставить смонтированную только что последовательность кадров.
Вот, например, сейчас - хроника въезда в ворота усадьбы Набоковых, руками машет мать, отец, двойной экспозицией густые ветви черемухи и так далее. Во сне хорошо вышло, но куда поставить? В фильме нет главы про Набокова, он остался за кадром. Только вдохновляет. Но вдохновляет мастерски.
5. ФРАГМЕНТ ИЗ «ИСТОРИИ СЕРБИИ»
Ход сражений великих держав в целом известен. Империи стирают друг друга в порошок. Маленькая Сербия сражается храбро – по всей стране памятники на местах боев той войны. Но силы явно не равны. С севера на них давят венгры, с востока болгары. В 1916 стотысячная сербская армия во главе с кралем Александром отступает на запад, к морю. Там их эвакуирует англо-французская эскадра – ровно так же, как спустя четыре года она эвакуирует русскую Белую армию из Новороссийска и Крыма. Обе эвакуации похожи. В 1916 сербскую армию вывезут на греческий остров Корфу, где войско проведет год. Очень тяжелый год болезней, лишений, тоски, душевных мук, жгучего стыда за оставленную страну. Именно там, на Корфу, будет написана знаменитая песня «Тамо далеко». Спустя полтора года сербская армия вернется на родину. Вернется победительницей. Вернется, чтобы на руинах двух рухнувших империй основать, наконец, государство своей мечты – Югославию.
Спустя четыре года, в 1920-м в аналогичной ситуации разбитая русская армия во главе с генералом Врангелем будет сидеть полтора года тоже на греческом острове Галиполи. Будет голодать, мерзнуть, тосковать по оставленной родине, терзаться стыдом своего поражения и жаждать того же – вернуться и отомстить врагу. Не сложилось. Кто побогаче отбыл во Францию, а тех, кто попроще, приютила Сербия. Генерал Врангель разделил судьбу простых солдат своей армии. Он похоронен не на Сен-Женевьев-де-Буа, а в Белграде, в склепе маленькой скромной русской церкви.
Однажды осенью в начале X века русские дружины пересекли с севера на юг Черное море и осадили Константинополь, который они называли Царьградом. Перепуганные греки собрались на молитву в храме. Один их них, святой Андрей заметил, как Богородица расстилает над молящимися свой Покров. Враги были отогнаны от города.
Позднее князь Андрей (не Болконский, а Боголюбский) учредит праздник Покрова. Он приживется только на Руси, где станет очень популярен и с течением лет обрастет богатым набором традиций и народных примет. Неслучайно два главных символа России – это Покровские храмы на Нерли и на Красной площади. Провидению было угодно, чтобы военное поражение собственных предков превратилось для русских людей в символ духовной опоры.
Спустя тысячу лет, поздней осенью в начале XX века, потерпев страшнейшее военное поражение в истории и потеряв свою страну, русские дружины вновь пересекли с севера на юг Черное море и вновь оказались в Константинополе, который они называли уже Стамбулом. К неудовольствию союзных армий, русская эскадра вошла в бухту великого города под Андреевскими флагами.
Петр Лещенко - белоэмигрант поневоле – он не уезжал из России, из России в 1918 уехала вся Бессарабия, где Лещенко на тот момент был прикован к больничной койке, оправляясь от ран Первой мировой. Начал выступать по европейским кабакам с различными вокально-танцевальными коллективами, как и тысячи других голодных ободранных русских эмигрантов. Но постепенно нащупал свою тональность, попавшую в резонанс с эпохой, и стал супер-популярным певцом не только в эмигрантской среде, но и в европейской, что почти ни у кого больше не получилось. Большие концерты в Париже, Лондоне, Вене, лучшие студии звукозаписи в Берлине и Риге. Его репертуар широк по охвату – русские и цыганские народные песни, старинные романсы, современные танго Оскара Строка и даже на советские песни никакого табу у него не было. Он вообще не был идейным противником советской власти. Тем более, конечно, не был ее сторонником. Человек просто жил песней и пел то, что ложилось на душу. И именно он сумел познакомить европейскую публику с русской песней.
Но за 30-ми пришли 40е – жесткое время, когда нельзя было «просто петь песни», нужно было четко выбирать сторону. Резонанса с этой эпохой у Лещенко уже не вышло. В годы войны он активно выступал с концертами в оккупированной румынами и немцами Одессе. Там же познакомился с юной студенткой консерватории Верой Белоусовой. Советская гражданка и дочь коммуниста уехала с сомнительным шансонье в фашистскую Румынию, где стала его женой. Таких фокусов им уже не простили – оба были в 1951 арестованы органами госбезопасности советской Румынии. Петр Лещенко из тюрьмы уже не вышел, умер в камере спустя три года – в 1954. А вот юная Вера прожила еще очень долго – аж до2009 года! И оставила свои воспоминания о муже. Вот цитата:
Ты никогда не говорил «Советский Союз», «Молдавия», «Украина». Для тебя это была советская страна – Россия, которую ты очень любил, и не раз знакомым – и белым, и красным, и немцам, и румынам, и советским – мог говорить о своей тоске по России, о том, что хотел бы быть похороненным в русской земле.
Для меня имя Петра Лещенко впервые всерьез прозвучало, когда я услышал в его исполнении песню «Чубчик». Яркая народная разгульная кабацко-каторжная песня. По интонации она неожиданно пересеклась с любимым тогда Блоком.
Александр Блок:
Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?
Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!
Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться…
Вольному сердцу на что твоя тьма?
«Чубчик», народная песня:
Но я Сибири, Сибири не страшуся,
Сибирь – ведь тоже русская земля!
Согласно биографии Петр Лещенко рвался на родину – подавал документы на советский паспорт и писал прошения на имя Сталина. Как человек взрослый и опытный, видимо, он вполне отдавал себе отчет, как родина могла его встретить. И потому финал народной песни в его исполнении звучит вполне искренне – это не только про лирического героя, это и про него самого.
Но я Сибири, Сибири не страшуся,
Сибирь – ведь тоже русская земля!
И не раз знакомым – и белым, и красным, и немцам, и румынам, и советским – ты говорил о своей тоске по России, о том, что хотел бы быть похороненным в русской земле.
Это такая высшая и отчаянная форма ностальгии – вернуться , чтобы погибнуть. Но при этом быть хотя бы похороненным на родине. Это как у Набокова:
Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать,
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.
<..>
Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.
Но сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг.
1927 год
Страшная мечта! У Набокова, конечно, только мечта. К тому же – нереалистическая. У красивых оврагов убивали еще максимум года три после отъезда семьи Набоковых. Из поэтов такое счастье досталось, возможно, только Николаю Гумилеву. А потом для этой цели выстроили специально оборудованные подвалы с тоскливой грязно-зеленой краской на стенах.
Петр Лещенко не побоялся мечту осуществить. Он действительно собирался вернуться на родину. Но не добрался до советского подвала, закончил свои дни в румынском. И даже после смерти перезахороненным в русской земле быть никак не может, поскольку место его погребения никому не известно. В 1989 году, после завершения советской власти, румыны от радости сожгли весь архив КГБ, где хранились в том числе и все документы его следственного дела.
Но все это было уже неважно. Потому что годом ранее, в 1988-м, Петр Константинович Лещенко уже вернулся на родину. Он вернется на родину не перезахороненным трупом, а тем, что нетленно – своими песнями. Вернется не тайно, а открыто и широко. Фирма грамзаписи «Мелодия» в 1988 году выпустит первую в СССР грампластинку с песнями Лещенко, которые были записаны за полвека лет до этого. Тираж в сто тысяч экземпляров мгновенно разлетится и потребуется допечатка. Пластинка займет первое место в хит-парадах, оставив далеко позади всех поющих современников. Среди прочих на этой пластинке будет и песня «Чубчик».
Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый,
Развевайся, чубчик, по ветру!
Раньше, чубчик, я тебя любила,
А теперь забыть я не могу.
Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
/ Марина Цветаева /
Две половины разрубленной революцией 1917 года России – алая и белоснежная смогли встретиться и заглянуть друг другу в глаза – массово заглянуть, а не тет-а-тет по разрешению Совнаркома, выдавшему визу конкретному писателю или инженеру, – только спустя почти 30 лет, в середине сороковых.
Бухарест. Сентябрь 1944 года. Советские войска изгнали немцев из Румынии. В театре идет концерт для Красной армии. Зал битком. На сцене певец-белоэмигрант Петр Лещенко. В зале овации и крики «бис». Лещенко трижды выходит по желанию слушателей. В какой-то момент от переизбытка нахлынувших чувств он произносит: «Друзья мои! Где бы мы ни были, каких бы мы с вами взглядом ни придерживались, но все мы с вами любим нашу общую Родину». И тут кто-то из зала крикнул: «Да какая Родина?! Ты ее в 17-ом году предал!» Петр Лещенко осекся, сжался, поник. Но поднял голову и запел:
Я иду не по нашей земле,
Просыпается серое утро.
Вспоминаешь ли ты обо мне,
Дорогая моя, златокудрая?
С белой эмиграцией уехали большие поэты – Марина Цветаева, Георгий Иванов, Владислав Ходасевич, Владимир Набоков. На красной стороне остались большие поэты – Анна Ахматова, Александр Блок, Владимир Маяковский, Борис Пастернак. Но строки, объединившие в осеннем Бухаресте 1944 года и белых, и красных написал не то что не «большой», а вообще и не поэт вовсе.
Автор текста этой песни молодой художник Георгий Храпак. Ему всего 22 года. В составе Третьего Украинского фронта он освобождает Румынию от фашизма. Цитата из его воспоминаний:
Миновав Бухарест, ехали по Трансильвании. Ранний рассвет. Поезд, равномерно постукивая колёсами, вёз нас через затуманенные поля, ближе к полосе фронта. Мне не спалось. Вдруг показалось, что уже целые годы я здесь, где-то очень далеко от родины. Захотелось об этом как-то сказать. И сказать не только о себе, но и о многих солдатах, которые давно не были дома, у которых, как и у меня, на Родине осталась любимая девушка. Исправляя и зачёркивая, стал писать:
Я иду не по нашей земле,
Просыпается хмурое утро.
Вспоминаешь ли ты обо мне,
Дорогая моя, златокудрая?
Предо мною чужие поля,
В голубом предрассветном тумане,
Серебрятся вдали тополя
Этим утром холодным и ранним.
Стихи Георгия Храпака дошли до Петра Лещенко и произвели на него сильнейшее впечатление. Своим наметанным глазом он сразу понял, что это ровно то, что сейчас нужно. Вместе с руководителем оркестра Жоржем Ипсиланти они за неделю превратили стихи в песню и начали исполнять ее на многочисленных концертах в госпиталях, воинских гарнизонах, офицерских клубах. Вместе с Петром Лещенко «Тоску по Родине» исполняла и певица Алла Баянова, жена Жоржа Ипсиланти, также работающая в ансамбле Лещенко.
Эта песня и правда очень бесхитростная и незатейливая. Такая, как и нужна была людям, пережившим войну и эмиграцию. Она помогала понять друг друга русским белым и русским красным, которые впервые встречались и смотрели в глаза друг другу в европейских городах середины сороковых годов.
Я тоскую по родине,
По родной стороне моей.
Я в далеком походе теперь,
В незнакомой стране…
Спустя несколько лет, в конце сороковых обоих тоскователей по родине – и красного, и белого, разумеется, как было принято в то время, арестовали органы госбезопасности. Не очень уже здоровый Петр Лещенко не пережил заключения, а более молодой Георгий Храпак через пять лет вышел на свободу. Ипсиланти вовремя уехал в Америку. А вот его бывшая жена Алла Баянова, наоборот, с большим шумом вернулась в перестроечный СССР. Именно в исполнении Аллы Баяновой «Тоска по Родине» и дошла до наших дней.
Да, миг свободного общения между красными и белыми после окончания Второй мировой войны был очень кратким. До окончательного воссоединения оставалось еще долгих полвека. Однако при всей его краткости и сумбурности тот момент первого заглядывания друг другу в глаза и первого понимания, что они друг другу как минимум не враги, был очень важен. Не так уж и много сохранилось свидетельств об этом историческом моменте. Эта песня – одно из них.
Расцвет эры немого кино. Драматургия без слов комична, но документальное кино, репортажная съёмка тех лет более чем поучительны. Технические возможности уступают сегодняшним, но полетом фантазии операторов тех лет можно только восхищаться.
Когда смотришь французский фильм "По поводу Ниццы" 1930 года, то не можешь не сравнивать его со знаменитым экспериментальным фильмом "Человек с киноаппаратом" 1929 года. Да, в советском фильме все больше трамваи и массы, а во французском – обеспеченные или нищие или спортивные мужчины, а также танцующие или шикарные или обнаженные женщины. Но в обоих произведениях есть ощущение, что камера – это живой организм, некий механический пёс, что живёт своей жизнью, своей волей, своими интересами.
Схожесть двух фильмов неудивительна. Одно время, одна эпоха. А ещё, оба фильма сняли родные братья. Давид и Борис Кауфманы родом из маленького еврейского местечка на самой границе российской черты оседлости. Старший остался в России и под псевдонимом Дзига Вертов снял всю хрестоматийную кинохронику – Ленина, первые парады на Красной площади, бурные социальные эксперименты. А младший брат, Борис Кауфман, стал эмигрантом, снял десятки фильмов во Франции и Америке, получил Оскара.
Фильм «À propos de Nice» один из самых первых. Кауфман снимает его вместе с французским режиссером Жаном Виго. Тому всего 25 лет, но он уже смертельно болен. Может от этого у зрителя картины складывается ощущение, что этот замечательный нарядный европейский мир 30х годов долго не протянет и вот-вот грянет какая-то катастрофа.
À propos de Nice, 1930 /фрагменты/
"Песнь о России" – так назывался голливудский фильм 1944 года. 1944 год - это год теснейшего сотрудничества, братства по оружию, год открытия второго фронта. За последние сто лет это точка максимальной любви между Россией и Америкой. И фильм, конечно, тоже про любовь. Про наивную голливудскую светлую и чистую любовь между всемирно известным американским дирижёром и юной русской пианисткой из любительского сельского клуба.
Действие фильма происходит в России, но снят он целиком в Америке и в кадре американские актеры, среди которых, конечно, много русских эмигрантов.
Смотреть эти кадры с одной стороны довольно грустно. Уже через год будет Трумен, Потсдам и Хиросима. Через два – железный занавес. Через три – маккартизм и "охота на ведьм". Любовь между СССР и США сойдёт на нет. Фильм «Песнь о России» серьезно сократят и практически положат на полку. Его авторов будут жёстко прессовать, обвинять в шпионаже, не давать работать. Исполнители главных ролей, пытаясь сохранить свою карьеру, будут на коленях умолять простить их за глупость съёмок в этой "ужасной пропаганде". А всю второстепенную линию в исполнении актрисы Марии Пистелькорс и вовсе вырежут из фильма.
Да, любовь пройдет быстро. Но ведь киношная голливудская любовь тем так и цепляет сердце, что она абсолютно ненастоящая, ненатуральная, не такая, как в жизни. Это очень краткий, самый первый, самый сильный всполох страсти, который всем знаком. Но если у человека он был и прошел, то тут посредством технологии, профессионализма и таланта он остался на целлулоидной пленке навечно. Вот же поистине фаустовское "остановленное мгновение"!
И потому смотреть эти кадры, при всей щемящей боли, необычайно радостно. Это неважно, что будет потом, это неважно, что и герои и их страны в будущем разойдутся, но сейчас, в этот остановленный миг они вместе и они излучают счастье.
В конце 1944-го "Песнь о России" выйдет в советском прокате. Неизбалованный иностранными фильмами советский зритель примет его с большим вниманием и теплом. Фильм будет в прокате целый год. Вполне возможно, что и наши предки тоже смотрели его тогда, в 1945-ом.
Фрагменты фильма «Песнь о России», 1944 года
Не только белая эмиграция тосковала по России, но и Россия по белой эмиграции. Тоска эта носила в разные времена очень разные формы. Вот два поэтических примера этой тоски, между которыми целая жизнь - 64 года. Первый нарочито грубый, активный, мужской. Второй - женский, меланхолично-лирический.
1 текст. Мужской. 1928
Маяковский в 1928 выступает в Париже. И там, в доме сестры Лили Брик - Эльзы Триоле он знакомится с русской эмигранткой Татьяной Яковлевой. Это новый тип женщины XX века - она высока, стройна, хороша собой, свободна и независима, в Париже работает манекенщицей. («Железная леди» как Пистелькорс) Маяковский ошеломлён:
Ты одна мне ростом вровень,
Стань же рядом с бровью брови.
Про их роман есть слезливая легенда, навеянная сюжетом позднесоветской песни Раймонда Паулса про миллион алых роз. Но куда интереснее само стихотворение Маяковского, которое не прячется за занавески лирических героев, а так впрямую и называется "Письмо Татьяне Яковлевой". Оно очень интересно, поскольку в нем в равной степени перемешано как желание мужчины обладать красоткой, так и долг гражданина вернуть полезного эмигранта в родную страну.
Мы теперь к таким нежны —
спортом выпрямишь не многих, —
вы и нам в Москве нужны,
не хватает длинноногих.
Не тебе, в снега и в тиф
шедшей этими ногами,
здесь на ласки выдать их
в ужины с нефтяникАми.
/.../
Ты не думай, щурясь просто
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда, иди на перекресток
моих больших и неуклюжих рук.
Не хочешь?
Оставайся и зимуй,
и это оскорбление
на общий счет нанижем.
Я все равно тебя
когда-нибудь возьму —
одну или вдвоем с Парижем.
Во Франции эмигрантка Татьяна Яковлева устроилась работать манекенщицей.
Весь Париж был увешан рекламными плакатами чулок с изображением Татьяны на фоне пейзажей Cite.
Уже в зрелом возрасте она признавалась: «Ноги у меня были потрясающие, влюблялись все мужчины».
2 текст. Женский.
Зоя Ященко, "Белая Гвардия", 1992 год
Когда ты вернешься,
все будет иначе, и нам бы узнать друг друга.
Когда ты вернешься,
а я не жена, и даже не подруга.
Когда ты вернешься,
вернешься в наш город обетованный
Когда ты вернешься,
такой невозможный и такой желанный...
Что же общего можно найти в этих вроде бы диаметрально противоположных произведениях? В обоих случаях поэты перемешивают личное, частное, даже интимное с общим. Отношения эмигрант//страна сравниваются, даже ставятся в параллель с отношениями мужчина//женщина. Разлука, ревность, страсть, боль, надежда на будущую встречу - эти знакомые любому человеческие чувства могут, оказывается, помочь объяснить куда менее очевидную вещь, как отношение с собственной родиной.
Песня называется "Белая Гвардия". В ней "ты" это кто? Белый эмигрант. А кто тогда "я"?
"Когда ты вернешься (куда может вернуться эмигрант?), а я не жена..."
Какая "жена" у белоэмигранта, когда он возвращается? Ответ, очевидно, у Блока: "О, Русь моя! Жена моя!"
"Когда ты вернешься, все будет иначе, и нам бы узнать друг друга..."
Узнать будет сложно. Белая эмиграция вернётся слишком поздно, спустя 70 лет. Почти никто вживую. Они вернутся уже своим творчеством, своими мыслями, своими нереализованными планами.
"Когда ты вернешься, такой невозможный и такой желанный..."
Да, это будет необычная, но желанная встреча. Не только белая эмиграция тосковала по России, но и Россия тосковала по белой эмиграции. На рубеже 80//90х хлынул поток - все издательства печатали мемуары Деникина и романы Набокова, студии грамзаписи печатали неслыханные тиражи пластинок Лещенко и Вертинского. Но главное люди - вернувшихся детей и внуков графов и князей приглашали, принимали и обожали советские граждане, то есть потомки тех, кто когда-то недострелял их предков у черемуховых оврагов.
Такие вот странные на первый взгляд перепады любви//ненависти. Хотя, если продолжать творческую аллюзию Владимира Маяковского и Зои Ященко, все вполне объяснимо. В мире мужчин и женщин тоже часто так бывает.
Сергей Павловский
2025-2026