«Не люблю, когда меня боятся»

Александр Юльевич Волохов
учитель физики гимназии 1543, 
Работает в школе со дня ее основания в 1975 г. 

 

 

ВИДЕОФРАГМЕНТЫ   ИНТЕРВЬЮ

 

ОГЛАВЛЕНИЕ:

1. История семьи

2. Школьные годы

3. Институт

4. Юность

5. 43 школа

6. Гражданская позиция

7. Учитель физики

 

   

1. ИСТОРИЯ СЕМЬИ

       СЕМЬЯ МАТЕРИ

Моя мать – десятый ребенок в семье. Дед был из крестьян, его звали Федор Устинович Шурыгин, бабушку – Марфа Тимофеевна. Жили в деревне или поселке Сеща, недалеко от Рославля, в Смоленской области. У них была огромная семья: десять своих детей, двое приемных. А раз большая семья, то и большое хозяйство, все работали. Старшие сыновья выходили в люди и постепенно тащили за собой в город следующих. Сначала уезжали в Питер, потом в Москву. В начале 30-х годов, когда в воздухе запахло коллективизацией, один из сыновей шепнул деду, что скоро будут раскулачивать, а хозяйство большое. Дед не растерялся, а вовремя все продал и переехал к одному из своих сыновей в Москву. Здесь он руководил бригадой такелажников, строил мосты, в частности Краснохолмский мост на Таганке. Потом его бригада работала на строительстве метро, и там его увидел скульптор Манизер, который использовал его как модель партизана для скульптуры на станции «Партизанская». (Это партизан Кузьмин, который в 1942 повторил подвиг Ивана Сусанина, посмертно став самым старшим из Героев Советского союза – в 84 года). Там у колонн стоят две скульптуры: Зоя Космодемьянская и старик с дубиной – портретное сходство с моим дедом. Он умер в 1943 году, я его не видел. А бабушка моя, Марфа Тимофеевна, умерла в 1948-м году, я ее немножко помню. А станцию «Партизанская» открыли в 1944. Кстати, доска под памятником появилась только несколько лет назад. Я эту станцию с раннего детства знаю, потому что с мамой на кладбище к дедушке с бабушкой ездил, оно там недалеко при церкви. 

     

 
                         Мама и бабушка Марфа Тимофеевна                          Дед Федор Устинович Шурыгин 

     
Метро "Партизанская" 

 

Мой дядя Георгий, или, как его называли в семье, Жорж (тот самый, который шепнул деду про коллективизацию), далеко продвинулся – он получил инженерное образование в Москве, потом совершенствовался в Германии, а затем стал главным инженером одного из Уральских заводов. Его арестовали в 1938 году «за связь с иностранцами». После смерти Сталина другой мой дядюшка, дядя Тимофей, узнавал его судьбу, и оказалось, что дядя Жорж не был расстрелян. Он не перенес пыток. Как было сказано в официальной бумаге, «скончался через полгода после ареста в результате следственных действий». Двое его детей остались сиротами – их отправили в детские дома, и жизнь была сломана. Через много лет дядя Тимофей нашел их в уральском поселке Черемхово – дочка просто спилась к тому времени, ее уже было не спасти, а сына, Анатолия, дядя Тимофей вытащил в Москву. Все дядья сложились, собрали средства, помогли ему закончить техникум, вывели в люди. Сейчас он живет в Белгородской области, ему уже больше 75-ти. Мы посылаем друг другу открытки на день рождения. А вообще, у меня очень много двоюродных братьев и сестер.

 

 
Дядя Жорж с дочерью Лялей за полгода до ареста. 

 

СЕМЬЯ ОТЦА

Отец мой, Юлий Давыдович Волохов, из Киева. Я знаю, что мой прадед, отец бабушки, был биндюжником. Биндюжник – это «водитель» тяжелых телег. Они возили грузы с Днепра (с Подола) наверх. А бабушку, Марью Давыдовну, я хорошо помню: помню, как помнит ребенок свою бабушку. «Бабушка скажи Алесик и Болесик!», – у нее были вставные челюсти, и когда она их вынимала, она шепелявила и, произнося наши имена, картавила, а мы страшно хохотали и просили так сказать ещё и ещё. Вот её я обожал! Бабушка полная, тяжелая, сердечница, сидела все время на кухне и очень вкусно готовила – борщи, еще что-то... Я, кстати, очень люблю Киев! Я считаю этот город своей второй Родиной: все эти запахи, эти киевские переулочки… Только отцовскую бабушку я и знал, всё детство меня к ней возили, если не каждое лето, то через лето. Она умерла, когда мне было 15 лет. 

А деда Давыда, отца моего отца, я не знал. От него, собственно, и пошла фамилия Волохов – это был его журналистский псевдоним в честь Марка Волохова – революционера из гончаровского романа «Обрыв». Настоящая его фамилия Ховах, у бабушки - Финкильштейн. Дед был журналистом в каких-то революционных газетах еще до Революции, а когда началась Гражданская война, он то в Киев с красными приходил, то, когда Петлюра захватывает город, уходил, потом опять приходил... Вот в один из таких «приходов» он зачал девочку, младшую папину сестру, а в один из таких «уходил» ушел и больше к жене не вернулся. Это был, получается, 1918-1919 год. А году в 1950-м, когда мне уже было пять лет, я помню, как мама однажды приводит к нам в комнату, какого-то дяденьку, ему улыбается, я ему тоже улыбаюсь, мы целуемся. Потом приходит отец. Помню, как они сидят за столом и разговаривают. На следующее утро дяденька уходит. И только потом мне взрослые говорят, что это был отец моего отца, то есть мой родной дед, которого я видел тогда первый и последний раз в жизни. Отец ему сказал: «Переночевать я тебя, конечно, пущу, не выгоню. А утром уходи, я тебя знать не хочу – ты свою дочь, мою сестру, ни разу даже в глаза не видел! Я тебе этого не прощу». Так что деда я не знал. А он всю войну был журналистом. После войны, кажется, работал сценаристом на Ленфильме.      

 


Сверху мама, справа от нее сестра отца, Бронислава Давыдовна (Броня),
я на руках у бабушки, Марьи Давыдовны,  слева няня, 
а перед ней сын Брони, мой двоюродный брат - Борис Покрасс (в семье Болесик).
Киев, 1948 год.

  
Двоюродный брат Борис Иосифович Покрасс. 

 

ОТЕЦ

Мой отец, Юлий Давыдович Волохов, родился в 1914 году. На его жизнь пришлось три войны – Первая мировая, Гражданская и Великая Отечественная война. А я вот уже до 65 лет дожил – ни одной войны! (Если не считать локальных.) 

Отец жил в Киеве до 18 лет – работал на заводе «Арсенал» и закончил рабфак. Он вспоминал, как в Гражданскую войну у них в киевском доме на верхнем этаже жили какие-то бандиты, и, поскольку парадный вход был заколочен, все ходили черным ходом. Было очень страшно. Потом вся их компания, с которой отец до старости поддерживал отношения, разъехалась учиться – кто поехал в столицу Украины, тогда Харьков, а он в столицу Союза, в Москву. Отца, как рабфаковца, приняли на льготных условиях на мехмат МГУ. Он всю жизнь мечтал об авиации, и после мехмата стал авиационным инженером в ЦАГИ (Центральный аэрогидродинамический институт в Жуковском).

Когда мы жили в Жуковском, то отец всякий раз, как на его глазах взлетал или садился самолет, останавливался и долго провожал его взглядом. Я никак этого не мог понять. А стал взрослым и осознал: 50 тонн железа и летит – ну не чудо ли! Вот отец на это чудо всегда и смотрел. Летчиком он не мог быть из-за плохого зрения, но некоторое время был инженером-испытателем. В одном из испытательных полетов они упали, разбились и сутки пролежали в снегу, пока их нашли. У отца после этого развилась астма, и я помню, как его лечили какими-то травами, которые надо было курить – у него был целый портсигар с этими травами. В конце концов астму вылечили.

Наше государство никогда на войну денег не жалело, и когда отец работал в авиации, то очень неплохо зарабатывал. Рассказывал мне о том, как он ездил в Москву, на улицу Горького, в ресторан “Север”, какой там был еврейский повар, который замечательно готовил рыбные блюда: рыба-фиш и другие. Как они шиковали: ходили в белых брюках и белых рубашках, потом покупали вишню, высыпали на блюдо и садились на него в этих белых брюках. В общем, веселая молодость была!

А потом началась война. В октябре 1941-го, когда немцы стремительно рвались к Москве, начался так называемый «драп», когда и начальство, и граждане начали убегать совершенно бесконтрольно и неорганизованно. В ЦАГИ же, где работал отец, находились опытные образцы самолетов, которые никто не эвакуировал, потому что все начальство убежало. Что интересно – там были как наши, так и немецкие самолеты, полученные во время жаркой предвоенной «дружбы». Отец остался с этими самолетами один на один, и тут звонок. Никого нет, отец снимает трубку, а там генерал, командующий эвакуацией, кричит, страшно ругается… Отец вызванивает по телефону другого генерала, по транспорту, и передает приказы. Как сам отец потом за праздничным столом нам рассказывал, один из генералов ему говорит: «Ты не смягчай, не смягчай, повторяй дословно, как я говорю!» 

Таким образом, неожиданно для себя, отец организовал эвакуацию всей техники из ЦАГИ, за что впоследствии получил медаль «За оборону Москвы». И, поскольку у них была техника, а не люди, эшелон двигался очень медленно, пропуская более важные составы. Пока они доехали до Казани, уже наступил декабрь. А в декабре, как известно, началось наше контрнаступление под Москвой, и уже надо было возвращаться. Ведь экспериментальные установки из ЦАГИ не увезешь – это огромные аэродинамические трубы, а вся работа должна была проводиться в этих трубах. Так отец вернулся.

Потом он начал заниматься ракетной техникой – работал над усовершенствованием «Катюш», которые стреляли очень неточно, поэтому говорилось, что они стреляли не по целям, а «по площадям». Стояла задача увеличить точность стрельбы. Идея отца была в том, чтобы всё горючее сгорало, пока ракета идет по стапелям, и чтобы после схода с них горючее уже не горело и ракета не «рыскала». Но работа тянулась долго, и вторая группа, работавшая над той же проблемой, нашла более простое решение. Если грубо, на пальцах, то они надели “трубу” сзади на ракету и “насверлили” по бокам дырок, газ вырывался не только назад, но и в эти дырки, закручивая ракету по оси, таким образом делая ее более стабильной в полете. А их группа успела только к лету 1945-го года, когда война уже кончилась. Но тут началась война с Японией, и он повез свое изделие на Дальний восток. Везли, опять же, очень долго, американцы успели сбросить атомную бомбу, Япония капитулировала. Сам отец говорил, что так и не увидел, как работает его изделие. Но ведь, если задуматься, это же были боевые снаряды! И я, тогда еще молодой человек, комсомолец, романтик, говорил: «Папа, как ты можешь так говорить?! Это же должно было людей убивать!». Он меня не понимал: «Причем тут это?» Вот это инженер! Он что-то сделал, и он хочет видеть, как это будет работать. Я тот рассказ очень хорошо запомнил, потому что для меня это показатель инженерного мышления, инженерного отношения к жизни.

В ЦАГИ отец работал до начала 50-х годов, пока не началась так называемая «борьба с космополитизмом», и отца по пятому пункту из ЦАГИ уволили. Полгода он искал работу, пока не нашел ее у Семена Лавочкина в Химках. После смерти Лавочкина завод стал носить его имя. Главным же конструктором стал Николай Бабакин, перед этим прямой начальник отца.

Там отец продолжил заниматься боевыми ракетами "земля-воздух". А после того, как Сергей Королёв передал тематику непилотируемых космических полётов в КБ Бабакина, занялся космической тематикой. И, поскольку он по образованию математик, то со временем возглавил комплекс по разработке систем управления ракет. Благодаря ему, в СССР был впервые доставлен на Землю лунный грунт. Дело было так – наши во время войны стащили немецкие ракетные чертежи, а американцы стащили самого конструктора – Вернера фон Брауна. И он им сделал ракету «Аполлон», у которой была такая грузоподъемность, что могла доставлять людей к Луне. У нас не было таких двигателей, поэтому в лунной программе мы заметно отставали. Но решили, тем не менее, первыми доставить лунный грунт. 

Проект был такой: корабль садится на Луну, забирает лунный грунт, а дальше ему нужно взлететь и провести коррекцию траектории. Ведь надо же попасть не просто на Землю, а надо еще попасть в Казахстан. Американцы в Тихий океан приземляют свои корабли, а у нас нет такой акватории. У нас вместо этого Казахстан – огромная равнинная безлесная площадь, на которой легко найти приземлившийся корабль. И когда все посчитали, выяснилось, что если ставить аппарат для добывания лунного грунта, то для топлива, необходимого для коррекции орбиты после взлета, грузоподъемности ракеты уже не хватает. То есть сделать это невозможно. И тогда отец решил сложную навигационную задачу, которая позволяла кораблю, под каким бы углом к поверхности он ни сел (это не просчитаешь заранее, потому что зависит от рельефа Луны), стартовать потом в рассчитанный заранее момент, чтобы без коррекции траектории попасть точно в Казахстан! Это была очень трудная математическая задача, но отцу удалось ее решить. Он показал свое решение, и тогда начали разворачивать программу «Луна», чтобы раньше американцев доставить на Землю грунт.

Отец очень гордился этой работой: это был самый большой творческий успех в его жизни. Но тут произошла трагедия: «Луна-15» села не на поверхность лунного моря, а на склон горы и тут же опрокинулась, а буквально через три дня после этого полетели Армстронг, Олдрин и Коллинз, которые высадились на Луне и привезли оттуда грунт! Следующее удобное для старта корабля без корректировки взаимное положение Луны и Земли было только через год, и в следующем году «Луна-16» привезла грунт. Весь коллектив конструкторов получил Ленинскую премию. Отец тоже ожидал Ленинской премии, поскольку именно решенная им задача определила возможность доставки грунта, но его в последний момент вычеркнули из списка, наградили только орденом. 

Отца это очень обидело. Он просто перестал ходить на работу. Потом к нему явился директор завода Бабакин, стал уговаривать, объясняя, что «ты не понимаешь, в какой стране живешь», что ничего нельзя было поделать, что вместо него вставили в список какого-то министерского работника и т.д. Отец доработал до пенсии и прямо в тот же день и уволился, так он был обижен. Его уговаривали остаться, но он ушел в 60 лет на пенсию. Думаю, это его сильно подкосило и ускорило его уход из жизни. Умер он от болезни Альцгеймера в 76 лет. 

 

 
Межпланетная станция "Луна-15".

ССЫЛКА НА ВОСПОМИНАНИЯ КОЛЛЕГ ЮЛИЯ ДАВЫДОВИЧА   

 

До болезни, находясь на пенсии, он занялся творчеством. Творческий человек не может без этого, и он занялся поэзией, стиховедением, общался по этому поводу с Гаспаровым Михаилом Леоновичем. Тот его приглашал на конференцию по стиховедению. 

А началось все так – отец сначала увлекся написанием стихов, но потом ученый в нем победил поэта, и он задался вопросом: «А что же я такое пишу?» И выяснил, что, оказывается, он сочиняет не обычные, силлабические, а логаэдические стихи. Узнал, что это распространено в немецком стихосложении, стал смотреть у русских поэтов, нашел, что таких стихов много у Цветаевой, например, и у других поэтов. И написал статью «Логаэды в русском стихосложении». Гаспаров взял на конференцию литературоведческую часть статьи, посвященную логаэдам в поэзии Марины Цветаевой, а всю математическую часть, где отец математикой доказывал удобство логаэдического стихосложения по сравнению с силлабическим, не принял. То есть именно то, что отцу самому больше всего нравилось. И отец, не будучи специалистом в литературоведении, не поехал.

Отец очень тяжело сходился с людьми. Друзья у него были только старые, со времен юности. Позднее у него были ученики, сотрудники, уважаемые им люди, но друзей не было. 

Какие черты характера я перенял от отца? Не знаю. Отец был совсем другим: он был и целеустремленнее, и трудоспособнее, и умнее. Я хуже него. Отец меня обожал, но всегда мне говорил ласково: «Ты дурак, Алик!».  

 


       Юлий Давыдович и Александр Юльевич Волоховы. 1975 год.

 

 

МАМА

Маму звали Александра Федоровна Шурыгина. Ее семья жила на Лесной улице, которая соединяет площадь Белорусского вокзала и Новослободскую. Мама хорошо закончила школу, потом поступила в самый сильный гуманитарный вуз страны – в ИФЛИ (Институт философии, литературы и истории), который через полгода закрыли, поскольку сильно вольнодумный был (это 1941 год). И мама оказалась на филфаке Педагогического института имени Ленина. Тогда это называлось «Второй Университет», на Пироговке, в помещении бывших женских курсов. Закончила его во время войны, потом работала в школе. 

А во время войны она, как и все, в патриотическом порыве хотела пойти в медсестры. И вместе со своей племянницей, которая была на два дня ее старше, пошла учиться: теоретический курс, потом практические занятия. И когда их привели в палату, там кровь, раненые, мама моя упала в обморок. А её племянница Милочка, Людмила Васильевна, всю войну прошла медсестрой, закончила в 1945-ом в Чехословакии. Такая милая женщина, с таким тихим ласковым голосом – Милочка, а у нее был целый «иконостас» медалей и орденов! Она тоже была филолог, преподавала в Смоленском пединституте, кандидат наук. 

А мама работала в школах, преподавала русский язык и литературу. Сначала в Жуковском. Выпустила класс, который её очень любил, они общались с ней до последних её дней. Когда мы за отцом переехали в Химки, она там работала в двух школах. Потом из школы перешла в театрально-художественный техникум (ТХТУ, он и сейчас готовит декораторов, костюмеров, гримеров). Помню, один из её учеников был заведующим бутафорским цехом в театре Вахтангова, и он нам в 1962 году достал контрамарки на спектакль выпускного курса Любимова «Добрый человек из Сезуана». Это был знаменитый выпускной спектакль, его давали раз пять, и не на учебной сцене Щукинского училища, где обычно играют студенты, а на главной сцене театра Вахтангова. Актеры, игравшие в этом спектакле, и составили костяк будущего Театра на Таганке. А я видел это своими глазами! 

Познакомились мои родители, когда мама, не попав в медсестры, нашла себе применение в ЦК ВЛКСМ, в партизанском отделе. Они помогали партизанам, которые возвращались с заданий, занимались проведением выставок по действию партизан в тылу врага и т. д. А в соседнем отделе работал Сеня Рапопорт – веселый парень, с которым она дружила, и он как-то привел своего друга детства – Юльку Волохова. Вот так они в 43-м году познакомились, в 44-м поженились, а в 45-м родился я. Но они расстались потом. Они разные были люди: мать моя очень легкая, можно даже сказать, легкомысленная, была, а отец был слишком основательный. 

 


Мама и папа, 1944 г.

    
         Алик, 2 года.                                     Алик с мамой в Смоленске, 1946 г. 

         
В семейном кругу. Справа отец, четвертая справа - мать. 

        
Алик, 5 лет. 


Мама - учительница литературы. На празднике в Жуковском. 

 
Учительская компания мамы. 


Алик с мамой, 12 лет. 


Мама во время московского фестиваля молодежи и студентов 1957 года. 

    

  
В Юрмале, конец 50-х годов.

 

 

ВТОРЫЕ БРАКИ РОДИТЕЛЕЙ

Когда родители разошлись, отец ушел к коллеге по работе в КБ. Мама тоже вышла замуж. Отдыхая со мной на Рижском взморье, мама познакомилась с Ефремом Яковлевичем Котиком, который работал в юридическом отделе Министерства морского флота, и вышла за него замуж. Он был репрессирован в 1942-м году. Ему предъявили обвинение, что он был одновременно английский и японский шпион, посадили на 10 лет, но вернулся из лагерей он только после XX съезда, в 1956 году. 

До войны он был главным юристом Главсевморпути, чрезвычайно сильной организации, которой руководил Папанин. До этого занимался адвокатской деятельностью. Рассказывал историю, как он защищал одного уголовника во время показательного процесса. В то время министр юстиции Вышинский выдвинул «теорию косвенных улик» (чтобы можно было осудить человека, даже когда никаких прямых улик против него нет). И то ли он его защитил, то ли удалось смягчить приговор, но этот пахан его запомнил с благодарностью. И впоследствии, когда посадили уже и адвоката, на одной из пересылок они случайно встретились, и тот ему облегчил положение в уголовном мире: дал целый ряд ценных советов. Ефрем Яковлевич рассказывал, что выжил в лагере потому, что понял, что там надо во что бы то ни стало сохранять человеческий облик хотя бы в мелочах: чистить ногти, бриться, соблюдать гигиену. Те, которые опускались: «Да зачем это нужно? Все равно уже, раз в таких скотских условиях живем среди вшей», они, как правило, погибали. 

Рассказывал, как зеки, чтобы не заболеть цингой грызли кору хвойных деревьев (там витамин С есть). Один раз рассказал мне про пытки. Это было в 60-х годах, когда в Москву приехала американская выставка, и среди прочего там был раздел абстрактной живописи. Мы пошли туда. И Ефрем Яковлевич неожиданно для меня сказал: «Ты знаешь, мне это нравится, я это чувствую, я это уже видел…». Оказывается, у него на допросе была такая пытка – театральный софит направляли с расстояния трех метров, так, что даже жарко было, и там глаза закрывай, не закрывай, свет в глаза все равно ударяет даже сквозь веки, причиняя страшную боль. И у него начинало в голове что-то такое неопределенное плыть-плыть… И он это вспомнил сейчас, когда впервые увидел на выставке абстрактное искусство… 

Но этот рассказ был исключением. Все остальное, что он рассказывал о лагере, касалось почему-то только смешных эпизодов. Мы переехали тогда в 1961 году в Карманицкий переулок, и к нему в гости приходили в основном сидевшие. То есть, бывало человека два-три из его киевской юности (он тоже киевлянин), и человек десять бывших «посидельцев». А я сидел в уголке и все внимательно слушал. Каких только людей я не видел! Там был основатель польского комсомола, был один из активных работников итальянской Компартии, которого потом приглашал как личного гостя Луиджи Лонго. Они много рассказывали, делились воспоминаниями… Но все эти воспоминания были только о смешных историях.

Например, Юрий Яковлевич Фридман рассказывал, что был у них один здоровый страшный уголовник, но с художественными наклонностями – рисовал какие-то плакаты. Юрий Яковлевич однажды показал ему фантик от конфеты с Шишкинским мишкой, так тот был в таком восторге, что принялся тут же этот фантик копировать. И вот случилось, что какой-то уголовник обозвал Якова жидом, а он давно сидел и, понимая, что такого спускать нельзя, ударил первый. Уголовники на него набросились. Вот тогда вмешался тот художник, а он здоровый был, раскидал всех и сказал: «кто его тронет, будет со мной дело иметь». 

Вот такие истории рассказывали. И что интересно, все они считали, что социализм – верная идея, и вся мерзость, которая была, и с ними в том числе, - это лишь сталинские искажения правильной идеи. Хотя среди них было несколько человек, которые попали в немецкий плен, бежали, через партизанские отряды вернулись, а СМЕРШ отправлял их в штрафбаты, одного даже посадили. То есть, человек бежал из немецкого плена, чтобы защищать Родину, а на Родине его посадили в тюрьму. За что?! И, тем не менее, человек прошедший такое верил в то, что это лишь «сталинское искажение правильной идеи». 

Ефрем Яковлевич прошел несколько лагерей. В одном из них он работал на лесоповале, а в другом его спас начальник лагеря, который в критический момент проявил к нему сочувствие и перевел с общих работ на место фельдшера в медпункт, благодаря чему он и выжил. В 60-х годах Ефрем Яковлевич захотел как-то пригласить этого начальника лагеря к себе домой на одну из таких встреч, но солагерники возмутились и пригрозили, что перестанут к нему приходить: «Это он тебя спас, а скольких он загубил! Пусть и не жестокий был». 

Эти рассказы для меня имели огромное воспитательное значение. До встречи с Ефремом Яковлевичем я ничего толком не знал про культ личности. Например, отец мне никогда не объяснял, почему потерял работу. Вообще старался меня отгородить от всякой политики: о поэзии – пожалуйста, о том, как себя надо вести, как надо учиться, – пожалуйста, о политике – никогда. Потом, уже будучи взрослым, я обратил внимание на то, как он ругался, когда видел на экране телевизора любое лицо из Политбюро. Отец и болел только за иностранных спортсменов, за какого-нибудь лыжника Гунде Свана, а вовсе не за рядом бегущего Завьялова. Больше всего он уважал англичан, поскольку англичане, на его взгляд, были свободолюбивые люди, у них уже с XI века не было никаких крепостных отношений. Но все это я понял после 25-ти лет, после 1970-го года, когда умер Ефрем Яковлевич, и я совсем другими глазами взглянул на отца, забыв детские обиды. Кстати, спасибо матери, что она меня всё время к отцу толкала. В этом отношении они умно себя вели. А когда у меня дочь появилась, мать и отец стали бабушкой и дедушкой и вынуждены были встречаться, съезжаясь в одну квартиру к своей любимой внучке. Тогда я заметил, что отец словом с матерью не обмолвится, а мама, напротив, очень тепло о нем вспоминала потом в наших разговорах. И я понял, что в матери что-то такое еще живет, а у отца совершенно ничего не осталось. 

После смерти отца его вторая жена - Виктория Ивановна - осталась совсем одна, у нее нет вообще никаких родственников. Пока она была самостоятельна, я ее навещал, чтобы ей не было одиноко, а лет семь назад, после того как она сломала шейку бедра, я держал ей сиделку и по-прежнему навещал. Считал это своим долгом в память об отце. 

Виктория Ивановна умерла в марте прошлого 2011 года, теперь я навещаю только кладбище. Вообще все близкие и родные из предыдущего поколения ушли, теперь я в старшем поколении. . 

 

   
Мама и Ефрем Яковлевич, Юрмала, 1960 г.                 Виктория Ивановна, вторая жена отца, 1950 г.

 

 

 

2. ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

Школ у меня было очень много, поэтому школу я плохо помню. Я её не ругаю никогда, но, как мне кажется, она на меня оказала малое влияние, в основном семья, и очень сильное, решающее, влияние оказали институтские годы. 

Два года я учился в школе в Жуковском. Потом я переехал в Химки, там поучился до 4-го класса в одной школе, а затем до 8-го класса - в другой. А после 8-ого класса мы переехали в Москву. Сначала жили год в Карманицком переулке у Ефрема Яковлевича, пока не обменяли эту комнату в Карманицком и комнату Виктории Ивановны в Козицком переулке путем сложного обмена на две комнаты в коммунальной квартире на Кутузовском проспекте, в доме номер один. Это был дом «Известий», там Твардовский жил когда-то. 

Переехав в Москву, я пошел в школу № 69 в одним из Арбатских переулков, ближе к Смоленской площади. Хорошая школа. У меня и прежде были хорошие учителя, но до 69-й школы только по литературе и истории. Поэтому, я считал до этого, что лучшие учителя в школах – учителя литературы и истории, а остальные так себе. Но в 69-й встретился прекрасный учитель математики Александр Абрамович Шершевский (Борис Петрович знает его труды), и, наверное, под его влиянием я захотел быть физиком. При этом в математике был не очень силен. 

Хотя, нет! Я захотел стать физиком под влиянием фильма «Девять дней одного года». Я жертва этого фильма! Там физики представлены такими славными людьми, что захотелось быть таким же. И я собрался стать физиком, но в ФизТех и МИФИ меня не брали потому, что у меня был белый билет из-за сильной травмы в детстве. Я поступал на ХимФак МГУ, отделение физической химии, на Физфак конкурс был больше («что-то физики в почете, что-то лирики в загоне», было такое стихотворение Бориса Слуцкого), получил на первом же экзамене по математике тройку, понял, что мне не пройти, потому что 18 человек на одно место. И куда еще можно пойти с белым билетом, где есть физика? В Пединститут. И я пошел на ФизФак Пединститута, мечтая быть физиком, конечно, а не учителем.

Наша школа была одиннадцатилетней с производственным обучением – один день в неделю мы ходили не в школу, а получали какую-то профессию. Я учился на механика машиносчетной станции в МЭСИ. Раньше информацию в компьютер заводили с помощью перфокарт, поэтому существовали машины – перфораторы, сортировки, табуляторы. Первый год учили теорию, в рамках которой был довольно сложный курс черчения. На следующий год мы раз в неделю ходили на Неглинную улицу в Госбанк СССР на машиносчетную станцию, учились ремонтировать эти машины. Машины ломались редко, и два штатных механика жадно набрасывались на каждую поломку, так что нам самим сделать ничего так и не довелось. Но четыре трудовых часа мы должны были там провести. Вот там я и закурил от безделья. Стоял с ребятами в курилке, болтал и постепенно сам начал курить. Одиннадцатилетней школа был именно потому, что один день в неделю мы не учились в школе, а получали профессию. Кажется, в 1964-ом, в год моего окончания школы, эту систему отменили, и школа опять стала десятилетней. 

 


Третий класс. Я в верхнем ряду справа. 


Четвертый класс. Я во втором ряду четвертый слева. 


Седьмой класс. Я во втором ряду снизу, самый правый. 


Выпускной 11 класс московской 69-ой школы. Я во втором ряду, третий слева.

 

 

ДРУЗЬЯ ДЕТСТВА

Мои друзья раннего детства из Жуковского. Галка Колосова и Толик Петунин. Толик уже умер, а с Галкой мы еще нечасто, но общаемся. Их отцы, как и мой папа, работали в ЦАГИ. Колосов Е.И. уже тогда был лауреат Сталинской премии, а Петунин А.Н. стал впоследствии Заслуженным деятелем науки РФ. 

Друзья отрочества и юности - из Химок. Даже когда я уже учился в московской школе, общался с ними. Один из друзей, как я считаю, определил мою юность не своим примером, а теми спорами, которые мы с ним вели. Мы были всегда не согласны, всегда спорили. Но свой взгляд на жизнь я оттачивал в разговорах с этим Юркой Константиновым. Расстались мы с ним, когда я поступил в институт. Я ввел его в свою новую, институтскую, компанию, но он туда не вписывался, и мы стали встречаться все реже и реже. 

А так, играли в футбол, играли в «расшибец» и «пристенок» на деньги, в «чижика». Вам рассказать об этих играх? Пожалуйста. «Расшибец»: ставятся монеты одна на другую (это «кон»), и есть бита. Отцовские медали, в частности, на биты пошли и были мною потеряны, у него остались только наградные книжечки. Но отец не очень огорчался. Еще мы лили биты из свинца. Вот эти битки кидаешь, скажем, с 10 метров до кона, чья битка ближе к денежкам ляжет, тот первый и бьет. Ударяешь биткой по стопке монет, те монетки, которые перевернулись, забираешь себе, те, которые не перевернулись, снова бьешь. Как только монетка после удара не перевернулась, ход переходит к следующему. Приходили старшаки, стояли вдали, но мы уже знали зачем они стоят – в какой-то момент, когда кон большой, они кричали: «Шарап! Шарап!» Это значит, что все, кто это слышит, кидаются и хватают монеты, сколько успеют.

В «Пристенок» можно тоже медалями играть, но лучше вырезать диск из галош. Об стенку диском стукнешь, он отскочит, куда-то упадет на землю, а второй играющий должен, свой диск так ударить, чтобы потом, когда он упадет, достать двумя пальцами одной руки от своего до чужого. Если достал - выигрывает, и весь кон его. Я помню, как взрослые полууголовники играли: чуть-чуть одному не хватило длины ладони, чтобы достать, так он бритвой кожу между большим и указательным пальцем разрезал и дотянулся! Кровища, конечно, хлестала, это запомнилось. 

А спортивные игры - это футбол на поле «за дорогой» (дорога - Ленинградское шоссе). Сейчас на этом месте огромные торговые центры у Бутаково, а раньше там поле было, на котором мы и играли. А в хрущевские времена его кукурузой засевали. Зимой мы очень любили коньки. Я учился в одном классе с будущим чемпионом мира и Олимпийских игр по хоккею Виктором Полупановым. Была такая тройка в ЦСКА, у А. Тарасова: Викулов, Полупанов, Фирсов. И Полупанов был центральным нападающим. Он занимался хоккеем и часто приходил к нам, к своим друзьям на Химкинский каток. Я совсем не хуже его в те годы катался, но только катался, клюшку никогда в руках не держал. Все это было в Химках, до тех пор пока я не переехал в Москву.

 



Сашка Волохов, Галка Колосова и Толик Петунин. 1950 и 1969 годы. 

    

ЛИТЕРАТУРА

Какие книжки? Да все книжки я читал! И ту, которую вам отсоветовали читать, а мне она очень нравилась: «Как закалялась сталь». До сих пор помню фразу: «Развернулись веером под Бердичевым», такая поэтическая строчка! И Майн Рида, и Фенимора Купера, и Жюля Верна – все книжки читал, какие были. В 69-ой школе, для того чтобы перед девчонками выделиться, у нас, парней, было два урока – литература и физкультура. Свою лихость физическую продемонстрировать и свой ум на литературе. Почему литература? Потому что математика или физика - это специфика, ну что там девочки могут оценить? А на литературе мы читали, к примеру, «Обломова», и затем что-то обсуждали, о чем-то спорили. Однажды появился у нас новый парень – Андрей Калошин, впоследствии он стал известным оператором-документалистом. И я помню свое первое чувство, когда на литературе он начал отвечать, я подумал: «О, какой соперник!» 

Вообще у нас была компания, где считалось, что если ты не читал Ремарка и Хемингуэя, то ты не достоин с нами общаться. И отношение у нас к учителям было такое: «чтобы я «этим» на общем развитии на три балла не ответил?!» Считалось это недостойным. То есть, если ты не дурак, читаешь книжки, то тебе достаточно общего развития, чтобы на любом уроке и по любой теме без подготовки и зубрежки ответить по крайней мере на три балла. Хотя мы были обычными ребятами, в туалетах курили, во дворе школы играли в «сику», в «три листика» (карточные игры такие), гоняли в футбол во дворах, ходили болеть на стадион «Динамо». В общем, я был обычный городской мальчик, ничем особенно не интересовавшийся, ничем особенным не отличавшийся. 

У нас была хорошая компания, которая, к сожалению, распалась после окончания школы. Один раз встретились на 20-летие выпуска, где выяснилось, что я первый раз целовал девочку, которую первый раз целовал мальчишка, то есть мы оба первый раз целовались! Такая Алла Бондаренко. И это было уже после выпускного вечера. А я, не зная что делать с девочками, повел её в Спасопесковский скверик, сел на лавочку напротив Сашки Полякова, известного нашего Дон Жуана, и глядя на то, чем он занимается со своей девочкой, занимался этим же самым с Бондаренко. А потом мы разошлись, потому что надо было готовиться в институт, и потом я с Аллой Бондаренко только через 20 лет и встретился. 

Читали мы много. «Войну и мир» я, помню, полюбил и читал ее в школе трижды. Первый раз я читал и пропускал все, что про любовь. Мне было интересно, как судьба Николая развивалась, судьба Андрея. Мужские разговоры, разговор на плотине, когда Пьер приезжает к Андрею в имение… А потом, уже ближе к выпуску, я сам решил книгу перечитать, и бегло уже перечитывал про войну, больше интересовало там, где про любовь! А когда я полностью прочел роман на первых курсах института, мне уже нравились философские отступления Толстого. 

Я помню, какое сильное впечатление на меня произвел Чехов. И, как ни странно, не рассказы и не пьесы, а у него есть такая повесть – «Степь». А дело было так – я заболел воспалением легких. Дело в том. что мы с Юркой Константиновым из Химок гуляли по зимней Москва-реке, забрались через реку по льду на Трехгорку, бегали по Трехгорке, долго гуляли, а вечером я должен был ему помочь. Обычно, мы делали так: я говорил: “Мам, я буду ночевать у Юрки Константинова”, а Юрка Константинов говорил: “Мам, я буду ночевать у Сашки Волохова”, и мы потом целыми ночами гуляли по Москве, но в этот вечер ему требовалась моя помощь. Он ухаживал за девицей, которая все время приходила на свидания с подругой. И вот он говорит: “Саш, ты возьми, пожалуйста, на себя подругу, а я ее уволоку”, зачем – мне было уже понятно. И я зимой в легких ботиночках поехал к нему в Химки помогать. А девица мне толстая такая попалась, совсем холода не чувствовала, мне с ней пришлось весь вечер ходить по улице, я все намекал мол: «Давай зайдем к тебе чай попьем?» или ещё чего-то там, она: «Не, давай гулять». Ну, вот после этого я и заболел воспалением легких – недели три лежал дома, и мне попалась повесть Чехова «Степь». Я помню, как читал и буквально кожей ощущал температуру воздуха в степи, дуновение ветра. Я дочитал до последнего слова, перелистнул и тут же начал читать опять сначала! Все хотел понять, как же он пишет, что я так воспринимаю?! И ничего не понял, потому что все слова я знаю, конструкция предложений – вроде, я похоже говорю. Ничего не понял! Вот это волшебство художественной литературы меня тогда еще тронуло. 

А из западной литературы я в основном немецкую литературу читал – Бёлль, Ремарк, Фейхтвангер. Французов очень мало. Совсем мало англичан. Из французов на меня самое сильное впечатление произвел роман «Саламбо» Флобера, роман про время Пунических войн. Я его сравнивал с импрессионисткой живописью, считал, что это импрессионизм в литературе. 

И потом я много читал уже после 25-ти лет, когда ощутил свою культурную несостоятельность и решил заняться русской историей и русской литературой. Я прочел весь пятитомник курса русской истории Ключевского, с большим, надо сказать, удовольствием, потому что пишет он замечательно. Пытался читать Соловьева, но совершенно не смог: так нудно, так тяжело пишет по сравнению с Ключевским. И потом стал читать подряд русскую литературу. Вот тогда я для себя открыл Салтыкова-Щедрина, Лескова. Открыл для себя и школьникам постоянно советовал «Былое и думы» Герцена – потрясающий язык, сколько там замечательных наблюдений за жизнью, за людьми. А потом, когда читаешь «Былое и думы» во времена застоя – сколько там аллюзий, сколько прямых аналогий Николаевского времени и времени застоя или сталинизма. И тогда я понимал, что Чаадаев прав, что Россия выключена из мировой истории, меняются аксессуары, а суть остается все той же. 

В те же годы Чехов окончательно стал моим любимым писателем. 

 


Главный друг детства - Юрка Константинов, 
прозвище - Радж Капура, 1962 год. 

 

В ПИОНЕРАХ

Я вступил в пионеры вместе со всеми. Принимали нас в Музее Советской Армии, в знаменном зале – торжественный роскошный зал, как сейчас помню. Я шел домой с расстегнутым пальто, чтобы все видели мой галстук! В результате чего заболел.

Но вот вам пример пионерского воспитания. «Тимур и его команда» и все такое. В те годы был известен французский журналист Анри Аллег, который выступал против войны в Алжире и попал в тюрьму. Я услышал об этом по радио, и мы с моим приятелем решили собирать подписи за его свободу. Ходили по Химкам с плакатом “Свободу Анри Аллегу!”, рассказывали людям, собирали подписи… Сами ведь все это придумали! 

Но история закончилось разочарованием. Однажды подходит некий парень лет 20-30. Мы ему предлагаем поставить подпись, а он говорит: “Ребят, пойдемте со мной”. Он приводит нас в комитет комсомола, и начинает стращать: “Что ж вы, ребята, делаете? Почему так неорганизованно? Вот, смотрите, я первый лист снимаю, где у вас написано “Свободу этому французу”, пишу на листе “Долой советскую власть!” и прикладываю сюда, где все ваши собранные подписи. Вот что получается!” И он все бумаги у нас забрал, нас застращал, и мы разочаровались как-то – ну что же, мы же ведь дело хорошее делали… Куда он дел эти подписи? Может, он их сам их использовал? Скорее всего выбросил. Вот этим и завершилась наша активная пионерская жизнь. 

Так что политически я активистом не был, был обычный компанейский парень. В комсомол вступал в 10-м классе только из необходимости поступления в институт.

А на демонстрации первомайские Вы ходили?

О-о! Это было замечательно совершенно. В детстве ходил с мамой, папой. Шарики флажки, мороженое. А в студенческие годы это потрясающе! Собирается компания, мы идем, орем лозунги: «Советские больные – самые больные в мире!», что-нибудь такое. Продают пирожки, какую-то воду. Мы после демонстрации идем, где-то вместе выпиваем, танцуем. Это великолепно! То есть никакой политической нагрузки совершенно не было, а просто, как сейчас сказали бы, «замечательная туса». И погода хорошая, и девчонки красивые, и парни веселые. Просто блеск эти демонстрации! Ну, а так из-за чего соберешься? Уроки, занятия, а тут, что называется, есть повод. 

   

   
Школьные годы. 

 

   

3. ИНСТИТУТ

В институте преподавателями были знаковые и интересные люди. Прежде всего, наш лектор по математике Виктор Иосифович Левин. Он получал образование в 20-х годах в Берлинском университете, учился у знаменитых немецких математиков, был чрезвычайно эрудирован, лекции вел совершенно потрясающе. Когда мы учились уже на 4-м курсе, он взял опять первый, и мы пропускали свои занятия, только чтобы просто послушать его лекции еще раз. Как он читал! Как он использовал доску! Как он, отвлекаясь, сопровождал свои лекции рассказами обо всем на свете (так мы и сделали вывод о его широком образовании). Мы к нему с невероятным пиететом относились. 

А среди семинаристов у нас была молодая, тридцатилетняя, Ингрид Валерьевна Чебаевская. Она до этого работала учительницей в школе, и свои учительские манеры принесла в институт. А мы-то уже чувствовали себя свободными, не позволяли такого преподавателям, но её терпели – она была очень строгая, но справедливая и сердечная женщина. Она была куратором нашей группы (вроде классного руководителя в школе), никогда нас не давала в обиду, наставляла на путь истинный, а кроме того, что немаловажно, она была очень красивой женщиной! И с ней у меня тоже забавная история была. На первой сессии я пришел сдавать зачет по матанализу, получил какие-то задачки, быстро их решил и жду своей очереди. Жду-жду-жду, и вдруг слышу голос: «Волохов, зачет окончен, придете в следующий раз!» Я заснул, а она, видя, что этот наглец спит, меня не будила, опросила всех и, лишь вставая из-за стола и уходя, окликнула меня. Таким образом, мне пришлось зачет по матанализу сдавать дважды, но я совершенно не был на нее в обиде.

Был у нас замечательный преподаватель по радиотехнике, ученый Михаил Гершензон, сын известного культуролога. Я помню, как сдавал ему экзамен: подготовил билет и пошел прямо к нему. Ответил. Он ничего не спросил, тянет зачетку и пишет там «удовлетворительно». Замечает недоумение в моих глазах и говорит: «Все правильно, но без блеска». Я ему аплодировал мысленно за эту фразу! Сейчас сам использую.

Мы учились как раз во времена «оттепели» с 1964-го по 1968-й год. Помню преподавателя истории КПСС – Сулимова. Мы, конечно, к его предмету серьезно не относились, а я вообще из семьи репрессированных, многое слышал от людей, которые отсидели. Но он очень интересно преподавал – у него чувствовалась глубокая ирония. Что на самом деле пережил этот человек? Какая у него была двойная жизнь? Я не знал, но глубокую иронию по отношению к тому, что он преподает, прекрасно ощущал.   

 


На картошке. Пристаю к красивой девушке. 

   

О СТРАХЕ

Еще я помню Бориса Михайловича Яворского – преподавателя по электродинамике, но мои воспоминания о нем связаны с негативными чувствами. Не потому, что он нехороший человек, а потому что он на меня действовал как удав на кролика. 

Из-за этого я завалил электродинамику, причем не один раз. Пришел на зачет, задачу какую-то решал, мне сказали: «Неверно». После зачета во всем разобрался, понял, что не так делал. Прихожу пересдавать, и Яворский предлагает мне буквально ту же самую задачу. И сидит, смотрит на меня, ждет, когда я решу. Не гипнотизирует меня: обыкновенный человек сидит и ждет. И вот я знаю, что я знаю, как решать эту задачу, но не могу ее решить! Совершенно невероятное состояние! 

В третий раз я снова подготовился, хорошо подготовился…. Но ничего не могу ему толково ответить – рот открываю, а вырываются какие-то междометия и обрывочные слова. И всё! Меня до экзаменов не допустили (это был 1967-й год, первый стройотряд МГПИ, и я поехал в него позже всех, один, потому что у меня была переэкзаменовка по электродинамике). 

Я пришел на эту переэкзаменовку с другими двоечниками, никогда такого у меня не было до этого. Сидит наш Яворский Борис Михайлович и другой преподаватель. Я дождался, когда Яворский будет занят двумя студентами, чтобы побежать сдавать второму экзаменатору, Персонову. Быстро все ответил – я же все знал, все решил. И Персонов поворачивается к Яворскому, чтобы ставить оценку в зачетку, тот поднимается, подходит, и во мне вырастает опять то состояние, когда я знаю, что готов, но ничего не могу сказать! Благо, он ко мне не стал приставать с вопросами, и меня отпустили с оценкой «хорошо». 

Очень полезно для учителя знать, что такое состояние возможно. Когда во время урока с кафедры орешь: «Марков! Ну-ка, Второе начало термодинамики!», - я понимаю, в каком состоянии находится ученик. То есть он мог бы ответить, но мой вид и голос вызывают у него оторопь и ступор! И мне так жалко становится детей. Мне так стыдно за то, что я вызываю такие чувства… 

Я с детства не люблю, когда меня боятся! Была история в Химках: мы в школе подрались с парнем, по пустяку, как всегда, из-за сменки:
- Где твоя сменка? - а она у меня за спиной.
- Есть!
- Покажи сменку!
- Да есть у меня!
Иду, а он меня толкает: «Покажи сменку», - я его в ответ толкаю. Ну, и началась драка. Он мне ползуба сломал, я ему губу и нос разбил. Я был рад, что у него видна травма, а у меня, если я не буду улыбаться, то и не будет видно. Потом только я обнаружил, что шепелявлю, поскольку зуба нет, и вместо всего первого урока я в раздевалке тренировался, как это никому не показать. 

После этого прибежали мои ребята во главе с Витькой Полупановым (тем хоккеистом): «Кто, что, как? Пошли его бить?» – «Пошли!» Я еще зол! Мы поднимаемся на второй этаж школы, подходим к кабинету, где сидит класс моего обидчика. Я впереди иду, за мной мои ребята. Этот парень оборачивается, и я вижу, как у него в глазах рождается буквально животный страх – сейчас его будут бить много человек. Мне стало так противно от самого себя. Я повернулся к ребятам: «Пошли отсюда!» И вот с тех пор я помню это чувство омерзения, и ужасно не люблю, когда меня боятся. 

 

Есть отдельные эпизоды, про которые потом, уже взрослым, понимаешь, что, скорее всего, именно они и сформировали те или иные черты твоей личности. Помню, как еще будучи первоклассником я у отца из пальто стащил мелочь. А «мелочь» раньше была не мелочь — на пятак можно было купить и хлеба, и мороженого. А отец не заметил, потому что для отца это была именно мелочь. Но я хорошо помню то состояние — ладони потеют, весь в напряжении, страх «а вдруг отец узнает?!» Эта такое мерзкое чувство боязни «а вдруг узнают», что после этого я никогда себе не позволял воровать.

Другое детское воспоминание, которое потом сформировало еще одну из моих черт: я никогда не жил в долг, а что зарабатываю, то и трачу. Я всю жизнь помнил детскую картинку – я лежу в кровати, за окном темно, свет в комнате горит, мать стоит посреди комнаты у стола, и отец у двери поворачивается к ней и громко, даже грубовато говорит: «Надо уметь вытягивать ножки по одежке!» Выходит и хлопает дверью. Помню, как фрагмент из фильма. В коммунальных квартирах люди одалживали друг у друга до зарплаты, а отец не любил, когда мама одалживала, в связи с этим и был тот крик. И вот это «надо уметь вытягивать ножки по одежке» так у меня отложилось, что я никогда не жил в долг. Я не умею жить в кредит, как живут (и правильно делают!) современные молодые люди. Вот такие моменты детства формирующие личность… 

 

 

 

АГИТБРИГАДА

 Я пришел на первый курс пединститута – обычный мальчишка из московский центровой школы, ничего интересного во мне не было. Месяца через три однокурсник мой Славка Тугаринов говорит: «Сашка, а чего ты не ходишь в агитбригаду?» — «А что это такое?» — «Ну, мы там песни поем, вино пьем». О, вино! Я пришел. Песенным коллективом там руководил Володя Бугаев. И у нас получился секстет мужской – разучивали песни, пели. Ну, певец я был тот еще. Один раз репетируем, поем, а Володя Бугаев аккомпанирует на гитаре и всех слушает. Подходит ко мне и говорит: «Саш, не надо сейчас петь вторым голосом, мы пока основную мелодию разучиваем». Я врал так, что ему показалось, будто я пою вторым голосом! Потом меня отправили в хор, чтобы слух развивать. А потом я вообще перешел в капустники. 

Так вот, у нас была «агитбригада». Что это такое? Мы делали концертную программу, в которую входило чтение стихов, рассказов, пение песен и юмористические сценки, а потом с этой концертной программой разъезжали по Подмосковью. Это были 60-е годы, и по достижимости культурных и продовольственных продуктов 50-70 км от Москвы — это как сейчас какая-нибудь глубокая таежная деревня, никакие рейсовые автобусы туда не ходили. И когда мы приезжали в эти деревни, то на клубах висела табличка: «Артисты из Москвы». Клубы набивались битком! С утра мы выступали в одной деревне, в обед в другой, под вечер в третьей, и деревенские пацаны, зная короткие пути, прибегали каким-то образом туда, обгоняя машину, садились на пол перед сценой, чтобы посмотреть второй или даже третий раз, и комментировали: «А сейчас этот будет делать то-то!» 

По вечерам в клуб приходили целыми семьями. Например, читается какая-нибудь басня Михалкова, которая заканчивается словами: «Да есть такие петухи, но есть еще такие куры» — и мужики все взревели в этот момент радостные, толкая своих жен: «Вот, поняла?» 

Оказывается, артисты действительно сильно устают. Особенно, когда даешь по 3-4 концерта в день. Ты усталый, уже валишься с ног, но когда в четвертой за день раз в деревне тебя встречает эта надпись «Артисты из Москвы», и ты понимаешь, кем ты являешься для этих людей, не можешь ударить в грязь лицом! Меня вдохновляло то, что я делаю что-то нужное людям. Вот именно тогда я начал чувствовать себя комсомольцем!

 


Агитбригада, 1967 год. 

   
Я с Женькой Гангаевым на первом слете КСП (про Гангаева тут)  

 

СТРОЙОТРЯДЫ

Первые стройотряды в МГУ начались в конце 50-х годов – ездили на целину. А в 1966 году было землетрясение в Ташкенте, и у нас наиболее активные ребята, 11 человек, поехали помогать восстанавливать город. В МГПИ еще не было своего стройотряда, и они поехали в составе стройотряда МАИ, авиационного института. А на следующий год один из тех парней, что ездили в Ташкент, Саша Трегубов, решил организовать первый стройотряд в МГПИ. 

И вот в 1967 году он был организован. Мы работали в Красноярском крае, в поселке Суриково. Строилась железнодорожная ветка Ачинск-Абалаково, в сторону от Транссибирской магистрали, чтобы вывозить лес, сплавленный по Енисею. Эту трассу должны были сдать в 1966 году, но не сдали, потому что в поселке Суриково не успели построить теплотрассу. И нас привезли туда ее строить. Работали мы по 12 часов в день — лето, световой день длинный. Тяжелые земляные работы, надо было вырыть траншеи глубиной три метра, чтобы не промерзала теплотрасса. А грунт дрянной – глина и грунтовые воды. Ползет все время, днем выкопаешь – за ночь сползает, нужно крепить. Потом эта глина тяжело выбрасывается. Три метра глубины, три метра ширины, но мы копали шире, потому что не кинешь же сразу на три метра (кидали совковыми лопатами), поэтому там полка на промежуточной высоте, на полке стоит человек, который кидает глину на поверхность. Потом надо было укладывать бетонные лотки. Потом в эти лотки укладывались и сваривались трубы, но это уже делали не мы, а специалисты. Потом трубу надо было закрыть сверху тем же самым лотком, только перевернутым, затем облить все битумом, чтобы от воды защитить. После чего закопать все это. 

Железная дорога в тайге проходит, а там комарья немерено! Нам давали ведро репудина, это такое средство от комаров, им мажешься весь — лицо, руки. Но начинаешь работать, пот стекает, и эта дрянь начинает разъедать всю кожу! Черт с ним, с этим репудином! К комарам привыкли, ладошкой так проведешь — кровь, комары, все стряхнул и дальше. 

У нас в бригаде было 11 парней, без девчонок, и понятно, как мы друг с другом общались, на каком языке. А еще была группа наших ребят, которые в этом поселке Суриково организовали летний лагерь для местных детей, поскольку мы все-таки пединститут. И во время какой-то пересменки к нам в отряд пришла оттуда на два дня девчонка. Так мы два дня работали молча, потому что каждый знал, что изо рта вырвется, если он его откроет. 

Три дня оставалось до окончания, до приезда госкомиссии, а конца-края еще не видно этой теплотрассе. Все бригады уже снимаются с других объектов на теплотрассу, и мы работали так, как написано в книге “Как закалялась сталь“ — трое суток без каких бы то не было перерывов! Даже перерывов на обед не было. Ходим по одному в столовую, едим, падаем там минут на 15 поспать, повариха сонного растолкает — иди, пора работать. Мы шли на работу, а девчонки поварихи вообще не смыкали глаз все трое суток - героини. Ночью при факелах там, куда не дотягивались электрические кабели прожекторов. При факелах — это потрясающе! Трое суток так работали! И потом, когда мы все, закрыв теплотрассу, усталые из разных концов поселка шли к центру, чувствовали себя хозяевами жизни. Мы дело сделали! Потрясающее чувство! Деньги получили немалые – 28 рублей стипендия, а нам за месяц заплатили 280 рублей – десять стипендий! Но не поэтому мы ощущали себя хозяевами, а потому, что мы сделали дело, нужное людям. 

Так что стройотряды – это совершено потрясающая вещь, жалко, что они пропали. Из этого стройотряда дружба до сегодняшних дней. Там все переженились, там и мы с Юлей, моей однокурсницей, решили пожениться, хотя любовь наша началась раньше. Кто-то поразводился потом, кто-то долго жил вместе, но всё оттуда пошло…

И на следующий год мы поехали в стройотряд, командиром был мой одногруппник и бригадир из прошлогоднего отряда Виктор Котипов. Поскольку я хорошо работал в первом отряде, зарекомендовал себя, то поехал уже бригадиром путейской бригады. Мы работали в Красноярске и в Дивногорске, это там, где Красноярская ГЭС строилась. 

Стройотряд давал нам ощущение общественной жизни. Говорят, что армия воспитывает мужчину. Ничего подобного! Армия призвана разрушать, а мужчину делает созидание, стройка. На третий год мы работали в Хакасии, я работал в бригаде плотников. И мы за месяц построили дом. Когда уходили, то увидели семью из восьми человек – несут мебель, толкают коляски какие-то. Это их дом теперь будет. Ты пришел в чистое поле, а через месяц ушел и видишь дом, который ТЫ построил своими руками. Это поднимает твою самооценку. Конечно, в стройотряды ездили заработать, но это вторично, а в основном, чтобы испытать чувство, что ты сделал что-то, что останется после тебя. 

 

 
Стройотряд-68. Укладка шпал. (На правой фотке я справа, на левой -  второй справа). 


Стройотряд-69. Постройка дома в Хакассии.

 

 

4. ЮНОСТЬ

ЮЛЯ

Как мы поженились? Она училась на том же курсе, но в другой группе. Красивая, замечательная девушка. С характером. Она была с третьего курса секретарём комитета комсомола факультета. Познакомились в агитбригаде, ходили вместе в походы по Подмосковью, у нас была тургруппа, состоявшая из студентов МГПИ и студентов МИИГАиКа, называлась «Сборная леса». У нас были замечательные гитаристы, это была пора начала и развития движения КСП, наша группа организовывала первый слёт КСП. Там и возникли интерес друг к другу, симпатия и любовь. У нас протекало всё очень романтично, это была настоящая любовь. Это потрясающее чувство, я его переживал, чего и другим желаю. Мы поженились за полгода до окончания института, сразу же стали жить отдельно от родителей. Потом уехали на Сахалин. О-о-о, это отдельная глава, столько воспоминаний! Через два года родилась Ксеня. Мы вернулись в Москву, потекла семейная жизнь. Юля была изумительной женой, хозяйкой, матерью. Я был счастлив в браке с нею. 

 

     
   Физфак МГПИ, 4 курс. Я сверху-слева, Юля внизу-справа.                                                             

 

САХАЛИН

Раньше при окончании института распределяли на работу. И мы все попросились в разные концы Союза. Мы с Юлей, поженившись, попросились на Сахалин, не хотели в Москве оставаться. А как еще посмотришь Дальний Восток? Еще было желание, конечно, заработать – там надбавки «северные» за удаленность, за несколько лет можно было заработать на кооперативную квартиру в Москве. С нами вместе поехали ещё три однокурсника, на следующий год прилетели ещё две девчонки. Другие наши друзья поехали в школы Якутии, Чукотки, кто-то в Мурманскую область уехал – мы писали письма, по всей стране, от Сахалина до Мурманской области. 

На Сахалин я приехал мальчишкой, 23 года. Хоть и женатый, а по лестнице школы бегом бегал, как и дети! Сейчас я уже хожу солидно. Мы жили в городе Холмске, очень хороший город. Главный порт Сахалина — Корсаков в Охотском море, а Холмск в Татарском проливе. Зато там находятся все управления: и управление пароходства, и управление морского рыболовно-зверобойного флота, короче, вся управленческая интеллигенция там живет — можно было найти интересных людей для общения. Город тянулся узкой полоской в три улицы вдоль моря – с одной стороны вода, а с другой – сопки. 

Юлю определили сначала пионервожатой в школу-семилетку, потом она оттуда перешла в вечернюю школу учителем физики. А меня как мужчину сразу определили в лучшую школу города, школу №6. Директриса Асия Нафисовна Ярулина хотела сделать эту школу лучшей школой области. Надо мной взяла патронаж учительница английского языка (помню, у нее была необычная фамилия – Книга), сама из Питера, помогала нам в бытовых вопросах – как жить на Сахалине. Мы же молодые люди, только приехали. Она мне сказала: «Саша, школа затягивает, если вы здесь 3-4 года проработаете, вы уже никуда не уедете. По своему опыту знаю. Так что если вы хотите вернуться в Москву, то уезжайте после первого или второго года». Действительно, я почувствовал, как школа затягивает. 

Дети там были очень разные. Там я испытал первые педагогические поражения. Например, один мальчишка в 6-м классе делает на уроке все, что хочет, не могу с ним никак сладить. Захочет закурить — закуривает. Потом уже мы с ним договорились, что если захочет покурить — встанет, выйдет и там покурит. Я с ним разговорился и выяснил, что живет он у соседей по лестничной клетке, так как мать его выгнала, потому что он мешает ей принимать матросов, которые ищут отдохновения после своих многомесячных рыболовных вахт. Я понял, что я за свои 24 года мерзостей видел несравненно меньше, чем он за свои 12. Так что я ему не указ, и мне пришлось по-другому с ним разговаривать, не как с непослушным пацаном, а как с вынужденно рано, на гадостях, повзрослевшим человеком. Мы поладили в конце концов, но о том, чтобы его учить или воспитывать, речи, конечно, не шло.

Или другой пример. В советской школе классному руководителю надо было посещать родителей на дому, чтобы смотреть, какая обстановка в семье, а потом отчитываться. (Так было и в 43 в первые годы). Иду в семью одной своей ученицы: коммунальная квартира, вхожу в комнату, а там разгар веселья, все за столом – брат её из зоны вернулся! Семья и его друзья соответственные – все сидят, выпивают. С высочайшим почтением ко мне: «Это учитель моей сестры», все только на «Вы», но пока не выпьешь, не отпустят. «Обижаете». В общем, разговора о судьбе девочки не получилось, но обстановка была понятна. 

 

   
Сахалин. Город Холмск. 1969 год.                                                На прогулке с ученицами.               
Учитель физики Волохов во дворе школы.          Рядом с А.Ю. учительница английского (Книга)

 

Поход по Курильским островам

После первого года работы мы с Юлей пошли с учениками в поход на остров Кунашир. Незабываемые впечатления! Фумаролы (выходы серных газов) курятся, по центру белые, по краям окислившиеся желтые, справа дымы, слева дымы – горизонта не видно, потухшие вулканы, вокруг только белое, серое и неестественное кислотно-желтое – то есть совершенно марсианский пейзаж! Горячие, почти кипящие озера. Нас все время сопровождали пограничники вдоль моря. Смотрели в их бинокли на ближайший японский остров. Они там как живут? Когда зима, снег все заносит, и они больше живых людей полгода не видят, им скучно, поэтому летом они новым людям всегда очень рады, зовут к себе – вечер встречи с молодежью, танцы. А я за своих девиц боюсь, потому что девицы-то там были ого-го, «бой-бабы». Глядишь, с каким-нибудь пограничником сдружится, а потом в подоле принесет. Но ничего подобного! Очень ответственно девочки подходили ко всему.

Пограничники нам молока приносили, у них там свои коровы, сами себе хлеб пекут. Тот, который пас коров, подранил медведя, вышедшего к стаду, и они боялись, что на нас может выйти раненый медведь, поэтому с нами все время ходил пограничник с автоматом. Бани там устраивают в местах, где близко друг от друга горячий источник минеральной воды и обычный ручей. Очень удобно! Еще что поражает — это разница в погоде на побережье и в глубине острова. Остров-то маленький, но за сопки уйдешь, и там совсем другая погода, на побережье у тебя дожди, хмарь, а здесь солнце светит. 

На обратном пути мы попали на отъезд демобилизованных пограничников. Как только сели на пароход, я поставил Юлю стеречь девочек около каюты, чтоб пограничники к ним не забрались. Но то ли она вздремнула, то ли еще что-то, но проснулся я от радостного визгливого девичьего хохота. Эти девицы, которых я от пограничников охранял, сами выбрались из каюты и к ним побежали. И вот я застаю картину — он ее где-то в углу жмет, она радостно визжит, хохочет. Для приличия визжит, мол, я порядочная, а хохочет от радости, что ее жмут. Я на этого парня: «Ты что, дурак, ей 15 лет!», отобрал девчонку, отвел на место. 

Они до 9-го класса доучились, потом ушли в училища какие-то, но ко мне очень хорошо относились, навещали потом в школе. На следующее лето я собрался на Камчатку, но поход не состоялся по той причине, что ко мне записалось 12 девочек и не одного парня. Потому что парней я в том походе понукал – они, в отличие от девчонок, плохо шли, ныли, плохо работали, один раз даже стукнул одного, потому что он не моет посуду, а нам нужно выходить, короче, демонстративно задерживает весь отряд. Девочки рассказали следующим классам, как хорошо в походе, а мальчики рассказали, как в походе тяжело. Но куда я пойду с 12 девицами? А Юля к тому времени уже беременна была, не могла мне помогать, и я отказался от этой затеи. 

 

НА КУРИЛЬСКИХ ОСТРОВАХ

  

  
 Кунашир. Вулкан Менделеева. Внизу белая сера.                    Кунашир. Горячий пляж Тихого океана.                 

 

 

НАУКА И КРИЗИС ТРИДЦАТИ ЛЕТ

Мы собирались три года отработать по распределению, заработать денег на кооперативную квартиру и вернуться в Москву, но из-за декретного отпуска жены вернулись на год раньше. В Москве я пошел работать в филиал радиотехнического института. Я собирался быть физиком. Работал и шабашил. «Шабашка» - это где деньги зарабатывают. После стройотряда у меня сохранились рабочие навыки и связи. Зарплата младшего научного сотрудника 120 рублей, не разгуляешься. Квартиру мы после Сахалина купили, а мебель? Я поехал на шабашку, заработал денег и купил гарнитур в первую очередь для дочери, в детскую комнату. На следующий год опять поехал на шабашку, заработал денег, съездил в Эстонию, купил мебель. Строили дома, я в основном плотницкими работами занимался.

Пять лет отработал в институте младшим научным сотрудником, постепенно осознавая, что я не ученый, не творческий человек, что я хорошо выполняю те задания, которые дает мне руководитель, но своих собственных идей у меня не рождается. Меня это стало мучить. Я стал ощущать себя абсолютно заменимым винтиком – если меня заменить кем-то другим, то он сделает где-то чуть лучше, где-то чуть хуже, но ничего принципиально не изменится, никто и не заметит, если я отсюда уйду. Меня это стало угнетать. И тут я вспомнил, что когда два года работал в школе, то противно мне там не было. А в школе я точно буду реализовывать свою «неповторимую личность». Закон Ома, он, конечно, везде закон Ома, но я знаю, что так могу его рассказать, как другой не расскажет. И я решил в 30 лет поменять профессию. Но профессия учителя никогда не была престижной, а «научный сотрудник» — это звучит! Поэтому меня мучило понижение социального статуса. Но когда мне друзья сказали: «Саш, ну чего ты? Нам что учитель, что научный сотрудник, для нас ты просто Саша Волохов. А чье тебе мнение еще важно – соседа в автобусе?» - тогда я отбросил последние сомнения. 

Да, я мог бы продолжать работать и дальше – я вижу, как сидит человек в углу и 15 лет пишет свою диссертацию, может на 17-й год и напишет, я мог бы так же, но не хочу! Сейчас я вижу по своим выпускникам, что у них такие же процессы происходят. Петька Мозеров (XXII параллель) со мной в походы несколько раз ходил, замечательный парень, ироничный, веселый, интересный в разговорах. Я, когда в Цюрихе был, встретился с ним. Он меня водил по городу, инструктировал, встречал на вокзале. провожал. Рассказывал, что защитил диссертацию, но понимает, что она мало кому интересна, есть еще несколько человек, которые занимаются той же проблемой, вот, собственно, и все. Он смотрит на 40-летних коллег, которые с трудом находят себе гранты, и думает, оставаться ли ему в науке или идти в производство. В результате он ушел в фармацевтическое производство. Или вот, Лешка Горшков (XXIV параллель) в Америке, ему сейчас 28 лет, я вижу, как он мучается, сомневается – оставаться ли ему в науке? Он видит, рядом с ним китаец, который соображает быстрей него. Я ему сказал: «Леша, не сравнивай себя с другими. Сравнивай себя вчерашнего с собой сегодняшним. Какой смысл сравнивать себя с другими? Ты же никогда не будешь другим». Или как произошло с ребятами Лешей Кадейшвили (XII параллель) и Юрой Вольвовским (XVIII параллель), ребятами, которые занимались наукой. Когда они обзаводились семьями, а деньги занятия наукой приносят небольшие, им приходилось решать, оставаться ли в науке. Ведь такими учеными, которым сразу бы платили много денег за результат, они не являются. Наука – такая сфера деятельности, где нужно либо смириться с тем, что ты рядовой, либо оттуда уходить. Вот и получается, что с юности ты к чему-то стремился, о чем-то мечтал, к тридцати годам чего-то достиг. А чего…..?  Это и есть кризис 30-летия. 

 

        
Колхоз "Россия", 1974 год... 


Тридцать лет. 1975 год.

 

 

5. 43 ШКОЛА

НАЧАЛО

 Итак, 1975 год, мне 30 лет. Пошел в РОНО Черемушинского района, поскольку жил в Коньково. Мне сказали, что у них мест нет. Я пошел в соседнее РОНО Гагаринского района. Там мне тоже сказали, что мест нет. Я повернулся уходить, и мне уже в спину говорят: «Хотя, постойте… У нас открывается одна школа, и заместитель заведующего РОНО должен стать в ней директором. Сейчас я позвоню, может быть, он на месте». Женщина, которая об этом вспомнила, позвонила, заместитель заведующего оказался на месте. Я поднялся на второй этаж РОНО. Это был Юрий Владимирович Завельский. 

А я какой тогда был? Не знал даже, как галстук завязывается. Пришел в ковбойке (рубашки были такие клетчатые), с авоськой, в которой были и какие-то продукты домой и книжка, чтобы в дороге читать. Завельский стал со мной разговаривать о профессии, о том, почему я хочу в школу пойти и т. д. Потом увидел книжку в авоське, спросил, что я читаю, а что еще читал, и как мне это, и как мне то. В те годы (а ему тогда было 48 лет), он всех учителей именно так принимал на работу. Он разговаривал о жизни, о книгах, о театре, просто делился впечатлениями, чаю мог предложить, и потом решал – берет он этого человека или нет. Именно так он собрал коллектив 43-ей школы. 

1 сентября 1975 года. С каким страхом я шел в открывающуюся в этот день 43 школу! У меня был первый урок по механике в 8-м классе. Я целых три дня к нему готовился! Что говорить? Как говорить? О чем говорить? Меня трясло всего. Меня еще лет пятнадцать потом 1 сентября так трясло! А потом это пропало, и я страшно расстроился. А потом вернулось через три года, и я страшно обрадовался – это хорошо, значит, я в тонусе, еще могу работать в школе. Когда это тебя не волнует – 1 сентября или 20 ноября, все едино, просто идешь на работу… это не то. Всегда волнуюсь 1 сентября – новые дети, новые встречи.

Вот с тех пор я тут. Тридцать семь лет в нашей школе. Для американцев сидеть столько лет на одном месте - это признак неполноценности, а в советские времена, наоборот, очень ценилось, если долго работаешь на одном месте. Тех людей, которые переходили с работы на работу, называли постыдным словом «летуны». Но не только в советских временах тут дело, просто меня окружали хорошие люди – и вы, мои ученики, и мои коллеги. 

 


1 сентября 1988 года. 

 

ПЕРВЫЕ ГОДЫ

 В 1975 году в первые классы школы-новостройки пришли новые ребята, как обычно приходят дети в первые классы, а в остальные классы перешли ученики из других школ. Много пришло детей из 31-ой школы, которая раньше находилась там, где теперь Дом творчества. А кого отдадут из других школ? Конечно не тех, кого ценят, а тех, кто послабее учится. 

Поэтому первые годы здесь было лихо! Ребята собрались отчаянные! Мне дали классное руководство в 8-м классе. Мои девчонки выпивали после уроков под столом, дрались за парней – одну девицу били втроем, потому что она увела у одной из них парня. Три девчонки собрались и били четвертую! Представляете?

Еще замечательно со мной поступали – приходили в класс, говорили: «Александр Юльевич, вас Лариса Давыдовна зовет». Я шел к Ларисе Давыдовне: «Я вас не звала, Александр Юльевич». Я возвращаюсь, дергаю дверь, а она заперта изнутри. Они, оказывается, до этого уже сходили к директору: «Юрий Владимирович, Александр Юльевич ключ просит, потерял», - и заперлись, потому что контрольная должна была быть. Но не додумались, что тут еще лаборантская есть. Я входил через лаборантскую, конечно, на них орал, но про себя смеялся и аплодировал – какие находчивые ребята, какую сложную комбинацию провернули. Потом уже никто до этого не доходил. Или просто с урока уходили, когда контрольная должна быть. То есть класс полностью исчезал из школы, и все. Только идет одна Ира Рожкина, комсорг из этого класса, и плачет от раздирающих ее противоречий – быть ли ей со своими одноклассниками, или с учителями, раз она комсорг? 

Или несчастная любовь, и парень запивает. В буквальном смысле этого слова. Пьет день за днем. Директор вызывает его к себе, долго с ним беседует, потом они едут в больницу в тайне от отца, потому что отец бы его просто прибил, он был военный, там ему зашивают что-то под кожу, и парень благополучно заканчивает школу. Или, например, за год до выпуска у мальчика и девочки был роман, а летом выяснилось, что она беременна. Их попросили уйти в заочную школу, чтобы не было скандала. Там все протекало очень прилично, у них был роман, который продолжается до сих пор, по-моему. Вот такие истории…

До 1978 года за дорогой еще деревня Тропарево существовала, и там текла обычная деревенская жизнь. Парень в 12 часов собирал вещи и уходил из школы. «Вань, ты куда?» — «Мне мамка велела идти, корову доить надо и с младшей сестрой сидеть» – «Вань, а уроки же?!» - «Мне мамка велела! А уроки подождут». Потом, когда деревню расселили, то остались пустые дома и целые стаи брошенных собак. Вот это было для наших ребят приключение! По домам лазить, что-то собирать. Церковь еще стояла заброшенная, туда тоже можно было забраться. Там в параллели были два класса: сильный «А» класс, в котором была классным руководителем Маргарита Аминадовна, и мой «Б», я в первые годы считался специалистом по тяжелым классам. Эти ребята 1978-го года выпуска, им уже по 50, очень мне памятны, с некоторыми из них до сих пор встречаемся. 

 

    
По дороге в школу, 1978 год.                                                        
А.Ю.Волохов и Валентина Григорьевна Смирнова, учитель литературы.  И ее дочь - Люба Смирнова.
 

 

 

ЛЕТНИЕ ЛАГЕРЯ

 Маргарита Аминадовна принесла из своей 34-ой школы аналог стройотряда, называлось это «Лагерь труда и отдыха». Один год ездили Маргарита Аминадовна Гинзбург, Юлия Романовна Хайкина, Валентина Григорьевна Смирнова и я, в другой раз - Маргарита Аминадовна, Татьяна Владимировна Ивакина, Марина Александровна Александрова и я. Ездили летом в Прибалтику на уборку сельскохозяйственных культур, потом уже в Молдавию с Виктором Михайловичем ездили. Эти Лагеря труда и отдыха большое воспитательное значение для ребят имели. Например, Пенкуле, Тукумусский район Латвии, убираем сено. Работали по 4 часа, поскольку детям больше нельзя, в две смены. Приезжает вечером вторая смена и говорит: «А мы собрали 4 машины!» Тогда ребята из первой смены между собой начинают договариваться: «А давай мы завтра тоже». Сами, мы их этим энтузиазмом не заражали. То есть начиналось то, что советские газеты называли «социалистическим соревнованием» – оно само собой рождалось. Ребят это воспитывало, они начинали смотреть друг на друга уже не только как на приятелей, но и как на соратников. Кто-то отстает, например, тянет бригаду назад, и кто-то считает, что его нужно порицать, кто-то, что помогать и так далее.

Это была настоящая социализация для них – ощущение себя не частным лицом, а членом некой общности. И когда мы возвращались в Москву, то уже по-другому относились друг к другу. Если в школе я знал Маркова, который сидит за партой и отвечает мне физику, а что такое Марков на литературе, скажем, или в компании друзей, я не представляю. В Лагере труда и отдыха или в походе я этого же парня вижу объемнее, многомернее – и в компании друзей, и в работе, причем в общей работе, в которой я сам принимал участие, и это для меня уже совсем другой человек. Я к нему отношусь уже не просто как к учащемуся, а как к человеку. Так что это очень полезные вещи. 

 


В.М.Виленский и А.Ю.Волохов в летнем лагере в Молдавии, 1987 год 

 

ПОХОДЫ

 В походы я начал ходить в студенческие годы. В агитбригаде познакомился с Генкой Авилкиным, он был тогда студентом МИИГАИКа, начал с ним ходить в походы, мне все интересно было, я никогда в походы до этого не ходил, ничего об этом не знал. Сначала по Подмосковью ходили, потом попросил его устроить меня в летний пеший поход в Карелию, а потом уже начались стройотряды, я в походы не ходил. 

На Сахалине, когда лето наступило, что я мог предложить детям? Только то, что сам знал и умел. Вот и пошли с ними в поход по острову Кунашир. Ну, и мне самому, конечно, хотелось посмотреть – не случайно же я на Сахалин попросился – подальше, чтобы все увидеть, когда еще туда попадешь? 

В НИИ своем я в походы не ходил, а в 43-ей школе снова начал, но далеко не сразу. В 1985 году школе предложили участвовать в первенстве Москвы по туризму, и меня послали в помощь Елене Дмитриевне Волжиной. Так мы с Еленой Дмитриевной в 85-м году пошли в первый поход, и с тех пор я двадцать с лишком лет каждый год со школьниками ходил. Последние четыре года я не классный руководитель и перестал водить детские группы, но сам по-прежнему хожу, теперь уже с выпускниками. В весенние и осенние каникулы мы ходили по горному Крыму, а летом по Русскому Северу, в Архангельскую, Мурманскую, Вологодскую, Псковскую, Новгородскую области.

С каждым классом, в котором я был классным руководителем, мы ездили в Пушкинские Горы, останавливались в палатках на берегу реки Сороть напротив Тригорского. В июне самые длинные дни и самые короткие ночи. И когда заканчивается день, мягкое закатное солнце еще высоко. Раньше в Тригорском никаких заборов и охраны еще не было, и мы шли через мост гулять по парку Вот этот парк, эти дорожки, по которым ходили Онегин и Татьяна Ларина. Ребята начинали вдруг говорить тише, распадались на тройки, пятерки, шептались… А потом мы шли оттуда вдоль Сороти через Савкину горку к Михайловскому… Они впитывали эту атмосферу, и вот это и называется «патриотическое воспитание»! Это надо не на уроке говорить «Любите родину». Вот так это становится их личным переживанием, они сюда хотят вернуться, они это помнят потом всю жизнь. 

Да и в Крым сходишь, там посмотришь красоты. Вот они со мной походят в 3-4-5 походов с 8-го по 11-й класс, и вот тебе, пожалуйста, патриотизм воспитан. То есть любовь не к государственной атрибутике, не к тому, что мы самые сильные, у нас такая армия, а вот к этой земле, где похоронены твои отцы и деды. Кроме того, поход – это преодоление себя. В походе всегда тяжело, некомфортно, под дождем идешь, устаешь, вечером надо лагерь ставить, дрова не разгораются, никак не закипает вода, надо приготовить еду, дежурному надо накормить людей, остальным поставить лагерь, а хочется есть, и нужно научиться не ругать дежурных, а терпеливо дожидаться. Все это воспитывает. В походе они и друг друга лучше узнают. Вообще, жизнь узнают.

Вечером у костра начинают спорить, точно так же, как я когда-то спорил с этим Юркой Константиновым. Спорили мы с ним о том, например, что когда читаешь учебники и автор пишет об ошибках мыслителей прошедших эпох и современных западных, Платона, Канта, там Хайдеггера – в общем, все ошибались. Ну, что такое? Сразу закрадывается сомнение, как-то это странно – сколько ни есть философов, все ошибались, а наш, коммунистический мыслитель, прав! И почему же все остальные не пришли к этому же, единственно верному выводу? Или задумывались – ну, вот наступит коммунизм, а что дальше? Это что – будет конец истории? Нет, что-то тут не так! И вдруг я в конце 80-х годах слышу, как мои ученики у костра тоже спорят о том же самом, о сущности коммунизма. Всё же как раз разваливается, все очень актуально для них. Я не вмешиваюсь, сижу, слушаю, немножко посмеиваюсь. Ну, как бы с «высоты лет». То есть все это и за партами можно было бы обсуждать, но по-другому. В походе же такая атмосфера, что нельзя быть врагами, нельзя не общаться, потому что приходится вместе все делать. Вернувшись в Москву, вы можете не встречаться, дружбу не поддерживать, но в походе теплота должна быть. 

 

ЛЕТОПИСЬ ПОХОДОВ А.Ю.ВОЛОХОВА


 Московская область, у реки Воря, 1985 год
Самая первая(!) моя группа, которую мы с Е.Д. Волжиной водили на первенство Москвы по туризму среди школьников. Там на Воре, возле  Ахтырки, мы к нему готовились. Слева направо стоят: Катя Турицина, Слава Шилов, Вася Меркеев, Глеб Щелкунов, Катя Дементьева, Вера Давыдова, Юля Гринштейн, потом, возможно, Саша Мержанов, потом Максим Мамонтов, ******, а последние братья Кагановичи Сережа и Витя. 

 
Московская область, у реки Воря, 1985 год
Максим Мамонтов, Катя Деменьтьева, Вася Меркеев, А.Ю.Волохов, Шилов

 


Кавказ, гора Тхаб, 1994 года
Ваня Сошинский, Полина Соколова, Саша Шапошников, Сережа Комиссаров, Коля Воронов, Таня Аукина, Леша Новиков, А.Ю.
Володя Стадничук, Митя Рябой, Таня Родионова, Лена Серебряная, Даша Петренко 

 

 

   
Каргопольский поход, деревня Порженский погост, лето 1994 года.
Леша Бархатов, Лена Девишева, ****, Лена Серебряная, ****, Маша Девишева, Наташа ****, Ваня Сошинский, Сережа Титов, 
Александр Юльевич, Коля Воронов, Сережа Комиссаров (стоит), *********Володя Стадничук****, Леша Новиков

   

 

 


Крым, ноябрь 1995 года 

 


Псковский поход, июль 1995 года 

 


Крым, ноябрь 1996 года
Юля Ройзнер, Соня Минина, Володя Стадничук, Леша Бархатов, Коля Воронов

 

 


Крым, март 1997 года

   
Володя Стадничук, Алексей Подобряев и Коля Воронов

 

 


Кавказ, гора Тхаб, март 1998 года
Сергей Горчинский, А.Ю. Юра Шевченко, С.М.Шугарев, Витя Лемпицкий, Алиса Таубина, Игорь Давыдов, Юля Ройзнер, Юра Каратассо, Таня Павилова. Артем Аэров, Элина Галеева, Эльдар Галеев, Миша Кудрявцев, Илья Ямпольский, О.Г.Каратассо 

  

  

 

 


Соловки, 1999 год
Вторые руководители - Севрук Юлия Андреевна, биолог, слева надо А.Ю., и Нина Спиридонова, крайняя справа.

 

 


 Вологда-Тотьма, 1999 год

  

  

 

 


В Новгороде с выпуском 1999 года. 1998 год.
Второй руководитель - Лена Минушкина (стоит в центре)

 

  
Карпаты, 2000 год

 

 
Урал, 2001 год
Сергей Михайлович Шугарев и Александр Юльевич Волохов

 

  
Кавказ, гора Фишт, 2005 год
Из учащихся нашей школы там были Юра Шевченко, Саша Шевченко, Антон Семейко, Саша Семейко, Леша Кащеев, Леша Кузин. 
 Руководители С.М. Шугарев, наш общий знакомый Раис, я, О.Г. Каратассо

 

 


Крым, 2006 год

 

  
Тянь Шань, 2006 год

 

 

  
Саяны, 2009 год
А.Ю.Волохов, Сергей Горчинский, Алексей Кащеев, Алексей Горшков, Марк Шмулевич и его жена Катя 

 

 


Нагорный Карабах, 2010 год
А.Аэров, И.Маршаков, Александр Юльевич с Асей, Антон Семейко

 


Крым, ноябрь 2012 года 

 

 

ТЕАТР

Выступление для меня - это ответственность. Как это выглядит, как сделать интересно, смешно, как слов не забыть. Но сказать, что меня тянет туда, и если не позовут, то обижусь – этого нет. Для меня интересен процесс подготовки, когда начинается читка, репетиции. Отношения между учителями сразу совсем другие становятся, мы начинаем что-то придумывать, хохочем друг над другом, радуемся, когда кто-то что-то удачное придумал. И очень приятно, когда выпускники потом искренне говорят: «Спасибо, мы опять увидели и почувствовали нашу школу». А такой тяги к сцене, как у артистов, у меня нет. Да и артист я невеликий, к тому же. 

Когда мы ставили с Маргаритой Анатольевной «Дом, где разбиваются сердца», и ко мне подошел Лев Абрамович Остерман: «Я всегда считал, что это очень скучная пьеса, но, благодаря вашему участию, я понял, что это действительно комедия». Хотя я там забыл текст и нес какую-то ахинею. А потом был другой спектакль, Волжина ставила «Королевские игры». Ко мне подошла чья-то мама и говорит: «Александр Юльевич, Вы – замечательный актер. Вы Броневого переиграли! Вы значительно интереснее образ создали». Я ей сказал: «Это приятно, но я в это не очень верю». А самый мой любимый спектакль, который мы играли очень давно, - это первый учительский большой спектакль «Принцесса Турандот». Я был одной из четырех масок. Мы там, как и полагалось по Вахтангову, импровизировали весь спектакль. Это было совершенно потрясающе! Вот это любимое мое воспоминание. 

А кто был другими?

Кулагин, Виленский и Шугарев, по-моему.

А фотографии с того спектакля с Вами есть?

Фотографии есть, но себя на них не помню. Я с девчонками собирал фотографии. 

 

   
          "Принцесса Турандот", 1992 год.                     Волохов-цыган, "Золотой век", 1989 год. 


"Дом, где разбиваются сердца", 1996 год.

  
Волохов-дракон, "Дракон", 1993 год.

   
"Женитьба Фигаро", 1997 год.                                        "Королевские игры", 2000 год

 

 

ЗАВЕЛЬСКИЙ

Юрий Владимирович в первые годы работы Вас как-то направлял в плане работы, может быть, на уроки ходил?

Да, Завельский сегодняшний - это не то что Завельский первых десятилетий! Он постоянно ходил на уроки ко всем учителям. И это помимо собственных уроков. Он же сам был учителем географии, и замечательным учителем! Надо было видеть его уроки, его отношения с ребенком! Он тогда знал каждого ученика в школе по имени, каждого! Я знал почти каждого, так как через меня проходили все. Все хоть год, но поучились у меня, когда нас работало двое – я и Сидоренко или я и Эткина. А Завельский знал всех по имени! Он ходил на уроки, после этого анализировал их с тобой, через месяц-два опять приходил и потом анализировал прошлые свои замечания, насколько ты их понял. Если кто-то не рос после этого, он понимал, что с ним надо расставаться. То есть все время держал руку на пульсе! 

А, вообще, что за человек Юрий Владимирович? 

Это директор, который имеет четкий образ школы в голове. Он четко знает, какой должна быть его школа, что в ней должно быть. Вторая его сильная сторона – это кадровая политика. Я рассказывал, как он принимал на работу. Он с каждым беседовал по несколько часов на отвлеченные темы и принимал на работу не учителя-предметника, а человека. Случалось, что, когда человек раскрывался, то выяснялось, что он не совсем вписывался в ту модель школы, которая у Завельского в голове. Тогда этот человек незаметно, без истерик, без написания кляуз, уходил. Как он это делал? Не знаю! Я, если кем-то недоволен, орать начну, а Завельский тихо беседовал, но, видимо, беседовал так, что человек понимал: «Я тут не у места», – и уходил.
Затем Юрий Владимирович, безусловно, интересный собеседник. Он начитанный, много знает, много думает, с ним интересно говорить. Его педсоветы – это песня, заслушаешься… Завельский, безусловно, является учителем для нас, учителей. Ты видишь, как он работает, и себя равняешь под него. 

Завельский - это, конечно, большая личность. Но я не согласен с тем, что Завельский – это единственное, чем ценна наша школа. Раз он силен своей кадровой политикой, то и те кадры, которые у нас работают, тоже на высоте. Я по праву ветерана легко могу прийти к нему в кабинет просто так. Без всякого дела. «Ты чего, Саш, пришел?» (он всегда меня называете Саша, хотя теперь разница в возрасте уже не так ощущается, как тогда, когда мне было 30, а ему 48) «Да вот, хочу просто посидеть с Вами. Может, о чем-то перемолвится». Он сидит, пишет, я что-то скажу, он что-то ответит, откинется на спинку стула, опять чего-то скажет. Вот так поговоришь с ним, и чем-то таким напитаешься…. Я думаю, что многие так же приходят к Завельскому просто посидеть. Поговорить. Спросить. Поспорить. Как бы к нему ни относились. Сейчас некоторые говорят мне: «Я к нему сейчас критически отношусь». Мол, старый уже стал. То, что постарел – это у него прорывается иногда. Всех шокировало года три тому назад, когда он вдруг таким истерическим тоном закричал: «Кто тут директор школы?!», - то есть как сказал, так и будет. И все затихли. Все затихли не от того, что ругается, а потому что почувствовали и испугались, что это уже не тот Завельский, которого все знают. Но потом это как-то нивелировалось, и с тех пор ничего такого больше не было. Все очень боятся, конечно, что постареет, но он молодчага, что держится. И в этом, кстати, я лично тоже хочу брать с него пример. Чтобы за 80 лет я еще мог работать и быть интересным людям. 

 

  
Выпускной 2003 года.

 

ЭПОХИ ЖИЗНИ НАШЕЙ ШКОЛЫ

Как менялись учителя, ученики и общая атмосфера от десятилетия к десятилетию.

Тут не десятилетиями надо мерить, а потоками, «призывами» учителей. Время, ситуация в стране, безусловно, накладывает отпечаток на людей. Первый «призыв» – это такие учителя, как Валентина Григорьевна Смирнова, Роза Александровна Новосельцева, Юлия Романовна Хайкина, Маргарита Аминадовна Гинзбург, Ирина Николаевна Деева, Самуил Григорьевич Мороз, Александр Михайлович Бек – это одна плеяда людей. Все они были совершенно советскими учителями, при этом умели эту советскую двуличность как-то демпфировать, снижать ее давление. Ребята были советского периода, которые во дворе обсуждали, как он в 15 лет первый раз выпил водки, а на ленинском зачете должны были о чем-то там высокопарном говорить. Там, во дворе, какой-нибудь Петька-антисемит на тебя, Илюшку Рубинштейна, руку поднимает. Тут, в классе, Илюшка Рубинштейн должен быть своим парнем и нравиться девочкам, а потом еще нужно подстроиться под всякие учительские классные часы, где тебя начинают грузить чем-то таким, сильно советским. То есть жизнь во дворе, жизнь в школе между собой и жизнь в школе как ученика, как комсомольца, это было тогда три совершенно разных слоя твоей жизни. Это были, в своём восприятии жизни, совсем другие ребята, по сравнению с нынешними.

Так что сначала это была такая правильная советская школа. Директор говорил нам что-то такое советское на педсовете, что потом нужно было рассказывать детям на классных часах, а заканчивал фразой: «Но если человек сам не убежден, то он не сможет другого человека в этом убедить». Я приходил на классное собрание и начинал нести какую-то ахинею, видя, как у ребят в глазах появляется то выражение, которое, наверное, было у нас в глазах на педсовете, когда говорил Завельский. Но мне надо было их убедить! И я начинал распаляться, заводился и чувствовал, что уже сам верю в это! И уже менялось выражение глаз у слушающих меня ребят, правда, не у всех. 

Но я всегда был убежденный антисталинист и воспитывал это во всех, кого учил. Каждый класс я водил в кинотеатр, где заказывал им фильм М.Ромма «Обыкновенный фашизм». А после этого у нас обязательно шел разговор о сталинизме, все понимали эти аллюзии с некоторыми периодами нашей истории. Про наш застой мы не говорили, меня беспокоило только, чтобы обратно в сталинизм все не свалилось. 

Потом начали появляться учителя другого поколения. Елена Дмитриевна, совсем молодая девчонка пришла, Оля Потапова, молодая женщина, Женька Эткина, совершенно молодая, только-только из детской кроватки как бы выскочила, и потихоньку завертелось совсем другое. У Маргариты Аминадовны были «Лагеря труда и отдыха», совершенно замечательный «Клуб интернациональной дружбы», к нам в школу приезжал руководитель португальской Компартии! Роза Александровна сделала замечательный музей 5-ой Ударной Армии. А потом появились эти молодые, которые принесли в школу театральность. Раньше были скучнейшие ежегодные официальные праздники «За честь школы» – арендовали на день кинотеатр, читали со сцены какие-то стихи, и нужно было держать всех насильно, чтобы не шумели, не дебоширили. А тут пришла идея организовать новый праздник – «День Культуры». Это был «Золотой век», День Культуры XIX века. И самое интересное было — это подготовка. Месяца два мы готовились – учились танцевать, учились готовить, шили гусарские мундиры и танцевали в них полонезы и мазурки. Потрясающе прошел этот день, он наверняка остался в памяти всех, кто учился тогда в школе! А заканчивался это праздник театральным фестивалем – в течение нескольких дней разные классы давали спектакли, зал был битком – школьники, родители, выпускники, все стояли. Все это было ново, все это было впервые. 

Это был 1989 год. Тогда началась и «Золотая эпоха» и в жизни коллектива нашей школы. Молодые учителя внесли свежую струю и в эту сферу. Если раньше мы встречались только на педсоветах, то теперь стали встречаться на новогодних праздниках, 8 марта, в актовом зале расставляли столы, готовили в складчину, были танцы, песни, игры. Эти молодые девчонки стали организовывать учительские встречи так, чтобы там было интересно. Все завелись, и между учителями заварились совсем другие отношения и романтические в том числе. Не буду об этом распространяться. Хотя все были семейные….

Параллельно началось все, что связано с Перестройкой. Ребята изменились. Я помню, какими растерянными были выпускники 1987-1990 годов. Их воспитывали всю жизнь в советской системе, а выходили они еще не окрепшими во взрослый мир, который ломался у них на глазах. И как себя вести? Что делать? В те годы была самая большая волна эмиграции… А те ребята, которые заканчивали школу в середине 90-х, уже совсем другие были. В них уже не было советской двуслойности, они были значительно свободней. 

А сейчас, в «нулевые», я наблюдаю, что появляются ребята прагматичные, которые к школе и к учителям относятся как к чему-то, что им должно что-то такое нужное дать, и, получив это, он легко расстается и просто забывает. Мы стали гимназией, появились профили, и далеко не во всех параллелях возникает и сохраняется ощущение единства всех учеников параллели. Биологи, математики, гуманитарии врозь. Классные руководители, если подбирается группа симпатизирующих друг другу людей в параллели, понимающих вредность этого, стараются это преодолеть, тогда ощущение единства сохраняется. 

А что касается учителей, мне кажется, что мы распались. Школа, по моему мнению, атомизировалась. Особенно заметно это после той «Золотой эпохи» конца восьмидесятых, когда мы были все вместе. Молодежь рассосалась – Женя Эткина уехала, чета Новиковых ушла (очень были хорошие ребята), Ира Друбачевская ушла, Сергей Шугарев ушел. Сейчас пошли новые ребята, наши выпускники. Но мы работаем теперь как-то отдельно друг от друга. Физики, например, на первом этаже, а если мы и поднимаемся на другой этаж, то только потому, что надо вести урок в другом кабинете. А так, чтобы бежать на перемене на встречу с милым тебе человеком, как-то этого уже нет… 

 


Г.В.Пикалова, Е.В.Эткина, А.Ю.Волохов, Е.Б.Герасимова, В.М.Виленский. 1983(?) год.. 

    
С Евгенией Валентиновной Эткиной                              С Софьей Филипповной Либеровой                     


С Татьяной Георгиевной Холиной. (Выпускной 1988 года).

  
С Натальей Викторовной Шароновой (1998)      С Леонидом Александровичем Кацва (2004)   


С Дмитрием Юрьевичем Королевым (2009)   

 

 

Из воспоминаний М.А.Гинзбург:

Как-то вошел Волохов, ходит между рядами (он любил входить без спросу на урок) и смотрит, а я что-то просто говорю, даже не диктую специально, а они записывают за мной, и никто не спрашивает «как пишется». Он говорит потом: «я подумал, что они вас дурят. Неужели у них совсем нет ошибок?» 

 

Из воспоминаний О.Е.Потаповой:

Волохов приходил ко мне на уроки. Он вообще очень интересовался литературой. Не случайно у него Ксюшка, дочь, стала филологом. Он входил на мой урок совершенно бесцеремонно и начинал вопить своим громовым голосом: «Как Вы их вообще учите русскому языку, они же «здесь» пишут через «з»!» Он действительно мог запустить в кого угодно чем-нибудь, такой был бешеный темперамент.

 

Из воспоминаний Е.Д.Волжиной:

Урок. Рассказываю детям что-то такое возвышенно-поэтичное. Тут заглядывает Волохов. «Елена Дмитриевна, у вас ведро помойное есть?» Я, не прекращая рассказа, иду, беру мусорное ведро, и с ведром, продолжая рассказывать о поэзии, подхожу к Волохову. Протягиваю ему ведро. «Отлично!», говорит Волохов и выкидывает в ведро кучу мусора.

 


Мешаю Волжиной на уроке, 1994 год.

 

 


Спортивная команда учителей школы. 1994 год.
Волохов, Ермаков, Виленский, Шугарев, Кузнецов, Кулагин
("Кузнецов тогда купил форму и мы все в нее тогда влезали")

  


Спортивная команда учителей школы. 1999 год.

 

 

6. ГРАЖДАНСКАЯ ПОЗИЦИЯ

Александр Юльевич, в Вас чувствуется человек с гражданскими убеждениями. Как они формировались? 

Когда в 1991 году путч начался, я маму встречал на Киевском вокзале и вез ее в Кунцево. Автобус идет по Кутузовскому проспекту, гляжу - танки какие-то, что такое? Ну, я мать домой привез и поехал к себе в Коньково. И вдруг слышу по радио (а у меня радио всегда включено было), что такое дело...ГКЧП. А я же был тогда депутат районного совета. И меня это так возмутило! Я решил граждански не повиноваться. Помнил такое сочетание – «гражданское неповиновение», вот и решил, что буду «граждански-не-повиноваться». 

А что это такое, как это делается? Не знаю. Сказал: «Все, Юлька, я в Моссовет». Тогда можно было с корочками районного депутата пройти в Моссовет, тогда были другие порядки. Вхожу, а там пусто, закрыт кабинет, где Колосов сидит, нашего Гагаринского района депутат. Выбежал на улицу Горького и смотрю в сторону Манежной площади, а оттуда хвост колонны уходит. Мы же ходили тогда, в конце 80-х, все время на митинги – на Манежной собирались тысяч по сто. И я помчался за этой толпой. Мы пришли к Белому дому. Гляжу – там люди троллейбусы катают, баррикады строят. Вот. 

К ночи разошлись, осталась пара тысяч человек. Я там Виктора Виленского встретил. Пошли к нему домой часа в два ночи. Он недалеко жил, в районе Пресни. Попили кофе, вернулись. Походили... Там этот летчик тогда известный, Руцкой, появился, я к нему подошел. Мы вместе с ним дошли до Белого дома, там стоят у дверей двое ребят из местной охраны, с одной на двоих кобурой. И тогда я понял, что ничего серьезного с этим «путчем» не будет. Потому что, если бы этим занимались серьезные люди, то достаточно двух-трех десятков бойцов группы «Альфа». Причем абсолютно бескровно, Запад бы даже не пикнул. Ведь мы были тогда жутко наэлектризованы, надо было только крикнуть «Та-анки!», и мы бы все туда ринулись, мы бы легли под эти танки, а Белый дом остался бы пустой. Этим троим безоружным охранникам просто дать по башке палкой, как говорит Путин, без крови – он просто отпадет на полчаса, и Белый дом твой, Ельцин арестован. А эти две тысячи защитников блокировать цепью солдат, подержать там немножко, рассечь толпу и потихоньку рассеять. И все, сопротивление закончилось. И если я, непрофессионал, продумал всю тактику, но никто этого не делает, значит, ничего и не будет. 

На следующую ночь я пришел смелый уже. Там уже Лена Волжина была, обеды готовила. Все записываются в отряды. Я: «Неее, я из 45 года рождения, нигде моей фамилии фигурировать не будет, мало ли куда эти списки попадут потом». Поэтому Лене Волжиной потом дали медаль за защиту демократии или как-то так, а у меня медали такой нет. Вторую ночь отстояли. А на третью ночь, когда я приехал, там уже Ростропович, там какая-то рок-группа играет. Ну, думаю, это уже карнавал. Помощь моя не нужна. И уехал. 

Вся демократия была только при Горбачеве. При Ельцине все идеи демократии и либерализма были дискредитированы. При Ельцине появился термин «дерьмократ». При Ельцине Чубайс с «коробкой из-под ксерокопий», то есть то, что сейчас называют «административный ресурс». Тогда и нарабатывалось, как делать выборы с заданным окончанием на государственные деньги. Это все придумали при Чубайсе и Ельцине, что же теперь удивляться, что их ученик Путин этим занимается? Именно тогда выборы сделали нечестными! Все, что сейчас при Путине плодоносит, все это зацветало при Ельцине. А настоящая демократия была только при Горбачеве.

Расскажите про митинги конца 80-х, зачем Вы на них ходили?

Ну как, зачем? Свобода потому что! Надо же что-то сказать, надо с чем-то солидаризироваться. Сказать, «я с вами», «я так же думаю». Даже если я не выступаю на трибуне, я числом увеличиваю количество пришедших людей. Потому что был уверен, что власть прислушивается к митингам, и Горбачев это показывал. А зачем иначе туда ходить, если никто к тебе прислушиваться не будет? Если придет десять тысяч, то прислушаются. А если придет сто тысяч, то точно прислушаются! Сначала на Манежной, потом в Лужниках собирались, там я к Сахарову в толпе подходил посмотреть на него вблизи.

Перестройка, бурление жизни, идей, поиск каких-то новых путей в экономике. В воскресенье за «Огоньком», за «Московскими новостями» с утра у киосков очередь стоит, каждый день читаешь что-то новое... Ощущение свободы, которое нам было плохо знакомо. На меня сильное впечатление тогда произвели и перевернули мое представление о многом фильм «Полет над гнездом кукушки» и книга Гроссмана «Жизнь и судьба». Главный герой «Полета над гнездом кукушки» в исполнении Николсона, это лучшая его роль – совершенно потрясающая. Вот это чувство свободы! 

А что вы хотите?! Я воспитывался в ту эпоху, когда, имея тройку по немецкому, не сильно переживал и не учил ни один иностранный язык, потому что точно знал, что никогда (никогда!) не поеду за границу... Для меня откровением были такие простые вещи, что в Америке у людей нет паспорта, что он может приехать из какого-нибудь Нью-Джерси в какую-нибудь Айову, зайти в гостиницу, сказать, что он Питер Смит, зарегистрироваться и жить, а потом уехать, хотя он на самом деле Джон Браун. Как это так, думал я. Вот ты уехал, и никто не знает, где ты?! Такого не может быть! Ведь должен быть контроль, это норма. Представляете? Вот такие у меня были представления о жизни. И вдруг все это ломалось. Конечно, нельзя было не ходить на митинги. Просто чтобы показать, что ты с такими же людьми «одной крови», что называется. 

А потом, при Ельцине… Что-то вдруг численность людей на митингах упала. Не знаю, почему это произошло, может, пресытились, или посчитали, что все уже достигнуто этим взрывом 19-21 августа 1991 года. Резко все исчерпалось, такой малый был запас. В 1993-м я уже никуда не выходил. А когда Ельцин объявил войну Чечне, меня это взбесило невероятно! Внутри своей страны объявлять войну – это значит, пойдут люди погибать. Как это так – объявлять войну? Я моментально побежал, даже не зная, будут собираться или не будут. Тогда уже собирались на Пушкинской площади. И какой-то был митинг за месяц до этого, где довольно много народу собралось, весь бульвар до кинотеатра «России» заполнили. А тут все уместились от памятника до первого фонтана, и я подумал: «Э-э, все, ребята. Теперь власть будет делать с нами все, что угодно, потому что никто ей ничего уже не скажет против». 

А как Вас в депутаты выбрали?

Это был 1990 год, в 43-ей школе я работал 15-ый год, и по микрорайону уже полным-полно было моих выпускников и их родителей. Пришел ко мне представитель инициативной группы нашего микрорайона, сейчас, кстати, он живет в Израиле, отец Ольги Мацковской (выпуск 1989 г.), и предложил выдвинуть меня от их группы. Я никогда к политике не имел никакого отношения, но честно скажу, мне было лестно. А с другой стороны, захотелось попробовать активно поучаствовать в происходящем вокруг. Сергей Михайлович Шугарев был моим представителем. Были выборы, был соперник, я набрал около 60% и победил в первом туре! 

И был у меня совершенно замечательный опыт депутатства. Если раньше сессия районного совета проходила так: собирались люди на три дня, там был буфет хороший, люди поднимали руки в нужный момент и расходились, то в 1990 году у нас сессия длилась три месяца! Дебаты, споры. Меня освободили от работы в школе. Помню, что нужно было выбрать председателя. Одна кандидатура не проходит – слишком левый, другая не проходит – слишком правый. И вот нашли того, который удовлетворяет более или менее всех. И вот, день выборов. «Ну, все, ставим вопрос на голосование. Кто за?» – «Нет, я хочу сказать! Этот человек получил квартиру в нашем районе без очереди! Он тем самым лишил квартиры наших очередников! Вот кого мы с вами хотим выбрать!» И мы его прокатили… Не выбрали. А через два дня, я слышу в кулуарах разговор, подхожу, прислушиваюсь. Оказывается, что он стоял на очереди в другом районе, ту квартиру сдал в пользу нашего района, а тут получил. Тут мне глаза и открыли... Просто нужно было его прокатить. Знали, что у нас в жилищной комиссии есть человек, который всегда выступает на всех собраниях. Взяли папку, вынули одну бумагу, и положили эту папку вне очереди на просмотр. Жилищная комиссия посмотрела папку, этот оратор закричал, а как прореагируют искренние демократы понятно – непорядочного человека не выберут, прокатят. И я понял, как КГБ рулит всеми нами, нашими искренними побуждениями продвигают то, что нужно им. Нашими желаниями осуществляют свои планы! «Какое же это искусство, и какая же ты тут пешка! Э-э, нет, тут мне противно будет». Тогда-то я и понял, что политикой заниматься никогда не буду.

И еще был один фактор. Я с тоской приходил в школу к ребятам, общался с ними – визг, шум, «Здрасьте!» и все побежали куда-то по своим делам ребячьим. И так тут хорошо! А когда туда приходил – там все взросляки, сорокоты, скучно. И я вдруг почувствовал, что начинаю стареть. И как только в 1991 году наш совет распустили, я больше никаких попыток не делал. Потому что учителя, они же вампиры, они не могут без молодости и задора. 

 

 

 

7. УЧИТЕЛЬ ФИЗИКИ

ЖИВЫЕ УРОКИ

Александр Юльевич, опыт Ваших уроков в нашем гуманитарном классе совершенно незабываем. Это было какое-то откровение, эстетическое удовольствие, игра мысли, и вообще, культурный прорыв. Как это получается у Вас? Как получилось, что Вы такой?

 Ты спрашиваешь?

Я спрашиваю.

Это я тебя могу спросить, что ты имеешь в виду! Я совершенно не понимаю, когда мне так говорят. Не знаю, я к себе очень критично подхожу.

Хорошо, поставлю вопрос более четко. Если по-другому сказать, то вот Вы же и философию преподаете?

Это да… Преподавал.

Как Вы это совмещаете, откуда это?

Это просто внутренний интерес. Для себя мне хочется ответить на вопрос «почему и откуда», я в этом роюсь, что-то нахожу и хочу поделиться. Только надо это как-то это подверстать под содержание того или иного урока. Иногда просто: «Все, хватит о физике, давайте о другом» Это внутренняя потребность. Кому-то из учителей это интересно, и он делает также, кому-то неинтересно, кто-то строже относится к своей профессии и достигает, наверное, больших результатов, потому что он все 45 минут урока физики эту физику детям и вкладывает в головы. Я знаю, что должен выполнить программу. Но для меня важно объяснить еще и то, какое отношение этот школьный предмет «Физика» имеет к нашей жизни, к устройству нашего мира. В школе два учителя могут преподавать один и тот же предмет, то есть, одно и то же по содержанию, но по форме получается разное. А мы воспринимаем не только содержание, но и форму, то есть, как именно нам рассказывают о чем-то. 

Черт его знает – почему, но иногда рождаются интересные мысли, сентенции, которые дети почему-то запоминают, и это превращается уже в клише, в легенду. Например, однажды я прочитал, что один из ученых пришел к какому-то решению в вопросе термодинамики, когда ел яблочный печеный пирог, который очень долго сохранял тепло. Я сразу вспомнил Ньютона с его яблоком, потом еще какой-то очень серьезной экономист прошлого создал теорию ценообразования, заметив, как меняются цены на одни и те же яблоки на разных рынках Парижа. Он задумался, почему это так, как образуются цены? И создал свою теорию. Ну, еще и Адама с Евой можно вспомнить, и Париса с Еленой. И вот я, рассказывая на уроке о термодинамике, все эти истории привел и сказал: «Любите, дети, яблоки! Они определили развитие всей человеческой цивилизации». И вот пошло-понеслось: «Любите, дети, яблоки!» 

Или в запале сказал как-то, сформулировав второе начало термодинамики, что мы, когда работаем, потеем, чтобы больше была теплоотдача. «И в этом смысле, говорю, действуем так же, как и паровоз. Но жизнь, ребята, сложнее паровоза...» И все, это стало пословицей – "жизнь сложнее паровоза", «пока живём, потеем, не потеет только труп» Вот, в каких-то параллелях это зацепилось и пошло. 

 

ПРЕПОДАВАНИЕ ФИЛОСОФИИ

В середине девяностых я же вел в школе философию. Пришел к Завельскому и предложил – давайте в гуманитарных классах мы будем вести не физику, которая там не нужна, а философию. Тогда вольностей в школьной программе у нас много было… И у двух выпусков подряд (1994 и 1995), не было физики, а был курс философии естествознания.

Счастливые люди!

Не совсем. Они потом нарвались. Пришла бумага из министерства, что в 1995 году экзамен по физике обязательный для всех! Но поскольку Завельский имеет вес, он сумел добиться, чтобы у них был экзамен по тому курсу, который они изучали. И пришли люди с кафедры философии МГПИ (тут через дорогу); принимали и остались очень довольны тем, как отвечали ребята. Говорят, у нас не все студенты так могут. И я был этим очень горд! А потом, конечно, это кончилось, и опять началась физика в гуманитарных классах… Но в тех классах, где я вел философию, по два-три человека шли учиться на философские факультеты. До этого никогда такого не было! Сознательно шли на философские! Вот, например, Аркадий Замосковный, он как раз из того выпуска 1995 года, который экзамен сдавал. Это потом уже Аркадий стал политологом, поняв, где можно деньги заработать, а до этого он шел на философский искренне – семнадцатилетний мальчик, ему было интересна именно философия. 

 

БАЙКИ

Давайте еще продолжим про байки, хорошая тема. Ваше интервью будет хитом сезона! Я, например, помню про «Russian-гречка».

Да, я предлагал так назвать русский фаст-фуд в Америке. У них Макдональдс, а у нас будет фаст-фуд с русским колоритом, эта ниша не заполнена. Где-нибудь на канадских дорогах, где возят грузы на очень большие расстояния, там поставить эту «рашшн-гречка», и она, быть может, будет пользоваться успехом. Можно хорошо заработать! 

Яркие образы, безусловно, никак не мешают процессу обучения. Напротив, они и помнятся больше всего. До Эткиной нас учили Вы и в 8-ом классе, рассказывая про барометр-анероид, сказали, что словечко «Анероид» очень хорошее название для рок-группы.

Для чего?

Для рок-группы

Ах-ха-ха

Да-да. Иначе бы я словосочетание «барометр-анероид» никогда бы в жизни не запомнил! Вы еще тогда очень ярко изобразили хард-рокера с гитарой. А вот бесконечная байка на всех капустниках про Волохова и кефир – вообще не знаю ее первоисточника, откуда она взялась?

Просто хороших, сильных ребят, которых можно было отпустить с физики пораньше, я, большой любитель кефира, посылал в магазин. Или так, я веду урок, впереди у меня еще уроки, а по улице идет ученик свободный, и я окно открываю, даю деньги и говорю: «На, возьми, сбегай за кефиром». Ну, вот все и запомнили «кефир-кефир». 

 

ФИЗИКА В ШКОЛЕ

Когда мы учились, не было физико-химических классов. Как возникла эта идея?

От зависти. Почему есть биологическое направление, математическое, гуманитарное, а естественнонаучное – это какой-то придаток математического направления? Так что отчасти от зависти, а отчасти - по материальным соображениям. Потому что, если у нас появятся дополнительные классы – четыре в параллели вместо трех, появятся дополнительные часы, дополнительные деньги. Только у нас на кафедре физики пошло не в сторону увеличения количества часов для каждого, а в сторону увеличения количества коллег. 

А каково место физики в общей культуре, в образовании?

Я по-разному к этому относился. В молодые годы считал, что у каждого должно быть сформировано диалектико-материалистическое мировоззрение, а оно формируется только при изучении естественных наук, а самая продвинутая естественная наука – физика. То есть для формирования мировоззрения, для понимания того, откуда берутся наши знания о мире, нужно изучать физику. Я был очень принципиален с учениками, с большим трудом ставил не то, что четверки-пятерки, а даже тройки. Жарко проходили в первые годы педсоветы по поводу троек и двоек. Я только начинал свою школьную деятельность, а опытные учителя помогали мне усмирять эту гордыню физика, который ведет «курс самой продвинутой естественной науки, которая формирует мировоззрение людей. Вовсе не литература, не история – только физика!»

Сейчас я к этому иначе отношусь. Когда-то Александр Васильевич Спивак произнес фразу, которую я теперь повторяю всем. Он учил моих ребят 1999 года выпуска и оправдывался, почему он так много задает, почему так нагружает ребят математикой, если математиками они быть не собираются. Он тогда сказал: «Мне неважно, будет он математиком или нет. Но само изучение математики делает человека умным!» Заметим, «изучение математики», а не «знание математики». Выпускаясь из школы, можно сдать математику на тройку и мало что помнить потом. Но если в течение школьных лет тебе давали ежедневно 15 задач, и ты над 15-ю задачами подумал, из них только пять решил, причем неправильно, а остальные потом списал, но, когда списывал, уже понимал, потому что сам над ними думал, то каждый раз, каждый день ты становился чуточку умнее! А если ты все эти 15 задач отодвинул, не стал делать, ты глупее не стал, но ты не стал и умнее. Работает именно это напряжение мозга. Как напряжение мышц при занятии спортом. И я сейчас родителям и детям толкую о том, что в школе надо учить все предметы не для того, чтобы их знать! Вы их позже, конечно, забудете, а помнить будете только то, чем непосредственно будете заниматься. А для того, чтобы развить свое мышление, нужно пережить различный интеллектуальный опыт. Не духовный, а интеллектуальный опыт. И в этом ряду физика занимает особое положение. 

Гуманитарные науки развивают образное мышление. Математика развивает абстрактное мышление. А физика проводит их соединение! Каким образом картину мира, картину жизни перевести на язык математики? Этим и занимается физика. Это сложно, но когда ты пытаешься понять, а не сказать, как плюнуть: «Ничего не понимаю», у тебя будет развиваться напряжение мысли, и в дальнейшем этот опыт напряжения мысли тебе обязательно пригодится! 

 Скажите, вот Вы вспоминали отца, как он каждый раз удивлялся взлетающим самолетам, хотя и знал про их полет намного больше других. Вот Вы всю жизнь занимаетесь физикой – у возникают похожие ощущения чуда? Бывает ли, что Вы, зная, как что-то устроено, показываете это детям, но все равно удивляетесь?

Да, бывает. Помнишь, про 1 сентября говорил, что трясет всего? Так и здесь, особенно когда заведешься на уроке, и на эмоциональном подъеме какое-нибудь явление вызывает восторг. Например, когда показываешь объекты в поляризованном свете. Особенно если видишь, что дети тоже ахают. Положительная обратная связь тебя еще заводит, ты еще больше хочешь удивить. Как учил Завельский на педсоветах в советское время: «Если вы сами не убеждены, вы не сможете никого в этом убедить!» 

 


Урок физики в 43 школе. Май 1978 года. 


Экзамен по физике, 1978 год.

    
Уроки физики. Май 1982 и сентябрь 1984.

  
Уроки физики в 2000е годы.

 

 

ХАРАКТЕРЫ УЧЕНИКОВ

Александр Юрьевич, вот вопрос, который мы задаем всем учителям. Одни ученики чувствуют себя здесь как дома, им тут хорошо учиться, а некоторым – трудно, неуютно. Каким должен быть ученик нашей школы, чтобы ему было здесь комфортно?

А, «каким должен быть»… Хорошо здесь будет, безусловно, трудоспособному человеку. А каким должен быть?… Много раз видел, как отдельные ребята и девчонки вырастают на глазах за последнее лето, между 10 и 11 классом. Вдруг после десятого становится неузнаваемым: все стал понимать, ловить на лету. Терпеливым нужно быть! Тебе будет долго трудно. Но если тебе морально трудно, если тебя давит и гнетет, то надо, конечно, отсюда уходить. А если тебе трудно интеллектуально, трудно учиться, но в классе ты себя чувствуешь комфортно, учителя тебя не унижают, могут что-то кричать, но ты понимаешь, что это шелуха, что это просто в горячке – то надо быть просто терпеливым. Просто дойдешь до конца, и сам поймешь, что у тебя на самом деле все, что нужно, есть. Почти все наши ученики, приходя в вуз, говорят, что в сравнении с однокурсниками получили очень хорошую базу в школе. 

И еще, о том, «каким надо быть» Надо быть просто порядочным человеком, потому что тут у нас преимущественно хорошие отношения между ребятами, подлянки никто друг другу не делает. Я видел, что творится с отдельными мальчишками с сильными характерами, но гнусненькими такими, которые не меняясь сами, хотели коллектив на свою сторону перетащить. Я видел, как они к концу школы оставались в одиночестве. И вряд ли они вспоминают школу с удовольствием. 

 

 

ВЫПУСКНИКИ

Александр Юльевич, в нашу школу всегда приходят выпускники. Общаются с учителями, бродят по коридорам в верхней одежде … Это не мешает работе школы?

Нет, это приятно, это лестно. Значит, не зря работал, раз к тебе хотят зайти, повстречаться. Но такие встречи в суете никого не удовлетворяют, поэтому и ребята потом начинают приходить все реже и реже. Вот у нас отказались от Дня Выпускника 1 марта, а в общем это было совсем неплохо. Сейчас ребята встречаются на юбилеях выпусков, приглашают учителей. Некоторые выпуски собираются регулярно и приглашают учителей. 

Интересно смотреть, как растут, как меняются, как взрослеют, и ты разговариваешь с ними уже как со своими приятелями-ровесниками. Когда они приходят в школу, это совершенно не мешает, но оставляет такой след неудовлетворенности. Ну что, парой фраз перекинулись: «Как дела?» - «Нормально», «А у тебя как дела?» - «Нормально», а хотелось бы сесть, посидеть. Вот мне одна выпускница в соц. сети написала: «Александр Юльевич, как Вы?» Я в ответ: «Только не приходи 1 сентября, а зайди как-нибудь отдельно». Миша Кренгель (XVII параллель) написал: «Надо встретиться! Я знаю кафе, встретимся там, посидим час». То есть интересно пообщаться спокойно и с пользой. Вот с тобой, Коль, тоже. Мне всегда было интересно, почему Коля Марков в столь юном возрасте, отучившись у нас, в советской школе, стал священником. Совершенно непонятно для меня! Стал спортсменом – понятно, стал математиком, предпринимателем – понятно. Очень интересно сесть с тобой и поговорить, если тебе интересно, конечно, со мной разговаривать. И это будет не 1 сентября или 12 марта, когда ты прибежал, посмотрел на учителей, каждому две-три фразы сказал и убежал. Это не мешает, это приятно, но это не общение, а некая оценка деятельности школы. Не в том смысле, что школа хорошая, а в том, что они еще помнят свое детство, и детство их связано с нашей школой. 

 


Выпуск 1982 года.
Рыкин, Кочерян, Кирилл Кучук
Анисимова, Ржаницина, Погорельцева, Табакман, Фарамазян, Пенькова, Миша Дынкин,
Гаврилова, Вассерман, Герус, Бектемирова, А.Ю., ***, Гойхман (8 класс, 1980 год)


В 5 утра после Выпускного, 1999 год.


Выпускники 1984 года. 1 сентября 2001 года. 


Выпускники 1995 года. Ноябрь 2011 года. 
Иван Михайлов, А.Ю., Яна Шахназарова, Сергей Павловский, Аркадий Замосковный, Алексей Подобряев

 

 

РЕЛИГИЯ

Александр Юльевич, но если Вы сами предложили эту тему, то давайте ее и продолжим. Только, поскольку это Ваше интервью, позвольте Вас спросить о Вашем отношении к религии.

Я крестился на Соловках уже взрослым. Отец Герман такой там был. Сейчас он уже старый. По-моему он еще там есть. 

Есть.

Есть, да? А ты знаешь, ты там бывал? 

Да.

Тогда он был там единственным. Вот. Он меня и крестил. Я потом к нему приходил за советом, как поступить, когда у нас с первой женой семья рушилась. Он долго говорил о том, что советы тебе кажутся правильными только те, к которым ты внутренне, глубинно, сам склоняешься. Если даже и отчета себе в этом не отдаешь, все равно такой совет, к которому ты глубинно склоняешься, и кажется тебе правильным. Он долго-долго со мной говорил. А потом произнес фразу, я не знаю, может ли так священник говорить или нет, он сказал так: «Вот я Вам все это говорю как священник. Не как мужчина, а как священник». И мне сразу легче стало. Не знаю, что он имел в виду. Я опять же понял это как-то по-своему. 

А как пришла идея креститься? И почему на Соловках? Это осознанно или спонтанно было?

Спонтанно, да. За год до этого, в 1990 году у меня умер отец. А я знал, что отец пообещал моей бабушке умирающей, матери моей мамы, Марфе Тимофеевне, что он меня крестит. Мне три года было, когда она умерла. Он ей пообещал, но меня не крестили. Помню, как мама хотела меня крестить. Где-то лет 10-12 мне было. Помню, как мы идем с кладбища, где бабушка-дедушка похоронены. (Детей надо обязательно водить на кладбище!) Идем, и мама разговаривает со священником. Я иду шагах в десяти впереди – и мне страшно. Я начинаю бояться собственной матери: «Предательница! Она меня, пионера, хочет продать священникам. Ах, она!» Очень тяжелое переживание. В общем, не крестили меня. И вот, умер отец. Умирал он тяжело, долго болел. Я подумал: а вдруг это связано с тем, что он не выполнил обещания? И я решил креститься, чтобы отцу было легче там, где он теперь... 

А почему Соловки? 

Мы были в походе с ребятами. А рядом была группа ребят, вроде паломников, которых привезли на Соловки две женщины специально, чтобы крестить. И я пошел к ним, попросил разрешения присоединиться. Отец Герман дал согласие. Вторым руководителем похода была моя выпускница Катя Дементьева (XII параллель). Она согласилась быть моей крестной матерью. И меня крестили вместе с ними. Эта было в часовеньке по дороге в порт, совсем маленькой, монастырь в те годы еще не был отдан церкви. У меня не было никакой внутренней потребности, я подходил к этому только как к чему-то внешнему, поэтому, когда священник мазал мне ноги миром и опускался передо мной на колени, мне было страшно неловко. Он же священник, и передо мной на коленях – как так?! 

Мне говорят, что ты не крещен, пока не ходил к Причастию. К Причастию я еще до сих пор действительно не ходил. Ну а так, храню все это свято: и крестильную рубашку, и свой крест. И отец Герман мне очень памятен. 

 


Соловки, 1990 год. 
Кренгель, Лаговер, Мурашова, Волохов, Катя Дементьева (крестная АЮ), 
Минушкина, Таня подруга Дементьевой, экскурсовод.

 

 

УЧИТЕЛЬ

Александр Юльевич, скажите, есть ли у Вас какое-то определение профессии «учитель»? 

Я ничего афористичного сказать не могу. Можно только сказать, что учителем тебя выбирают молодые люди. Это они признают, что ты для них учитель. Учитель, значит, кого-то научил, наставил, в жизнь выпустил. Мы приходим в школу только как преподаватели, а учителями нас делают дети. 

А чем учитель-мужчина отличается от учителя-женщины? В чем преимущество или недостаток?

Ну не знаю. Чем мужчина отличается от женщины? Силой, например. Сила характера, физической силой. 

А кого легче учить, мальчиков или девочек?

Девчонки развиваются быстрее. Они и говорить начинают раньше в младенчестве. До конца где-то 9-го класса девочки значительно интереснее, они глубже думают, тоньше чувствуют жизнь. А пацаны – шалопаи. С девчонками интереснее в 6-ом, 7-ом, 8-ом, 9-ом, и вдруг в 10-м классе их интересы как-то сужаются! Они как-то, в хорошем смысле этого слова, обабливаются, то есть, становятся женщинами. Ну, они и физиологически как раз этот период пережили или переживают. Они становятся женщинами, и интересы уже направлены не вовне, а внутрь или рядом с собой. А парни, напротив. Неожиданно замечаешь, что этот вечно бегающий, нарушающий дисциплину балабол, этот шалопай вдруг остепенился, вдруг высказывает интересные суждения. А через полтора года они уже и школу закончили. И вот глядишь и думаешь, так на кого же я время свое тратил? На девчат тратил, а интересны в итоге парни… 

 

ОТНОШЕНИЕ К ЖЕНЩИНЕ

Авторитет, Харизма. Как Вы думаете, каков отпечаток Вашей личности, в сознании выпускника школы – кто для него Волохов?

Я всё-орущий, наверно, ахаха. 

Вы же сами играете во всех капустниках такого ловеласа …

Насчет ловеласа – это ерунда. Ни один не мог бы пожаловаться)

Но Вы играете такую роль из года в год уже лет двадцать. Насколько эта роль из капустников близка к жизни, насколько у Вас действительно особое отношение к женщинам? Что Вы видите в ученицах, в коллегах женского пола?

Я сейчас скажу. Вот моя старшая дочка, которой уже 40 лет, когда вспоминает моего отца, деда своего, то говорит: «Дедушка был первый человек, который дал мне почувствовать в 6 лет, что я девочка, а не просто ребёнок. Потому что он пришел и подарил мне букет цветов». Девчонке не игрушку, не книжку какую-то, а букет цветов. Я это очень хорошо помню, и хочу, чтобы девочки, общаясь со мной, чувствовали себя не только школьницами, ученицами, но и девочками. Я скажу ей какой-нибудь комплимент, замечу, что она изменила прическу, что ей идут сережки, ей приятно. Она должна с детства привыкать к тому, что она не только социальный элемент общества, а что она – девочка. Так мне кажется. А борьба за уравнивание полов меня раздражает и мне неприятна. Не мое это! 

Вот, к примеру, была такая история, очень меня поддержавшая в этом отношении. Еще в советские времена училась у нас Татьяна Гидиримская (выпуск 1989), девчонка высокая, стройная, красивая. И она идет по коридору, старшеклассница уже, а у нее огромные яркие сережки. И вот к ней подходит одна наша учительница и начинает ее прилюдно отчитывать, в том смысле, что « Как ты ходишь, ты должна быть скромной». Вижу, что эта красавица-девчонка вся жухнет, прямо как лист вянет. И я, проходя мимо, шепнул ей на ушко: «Таня, тебе эти сережки очень идут». И она расцвела! И дальше слушала эту учительницу совершенно спокойно. Выслушала и пошла. Девочка должна себя чувствовать девочкой, а не просто школьницей. А парень должен быть парнем, он должен быть мужиком, он должен терпеть тяготы и суровость. Так мне кажется. Ну, а то, что я с коллегами как-то «ловеласничаю» – это же то же самое, те же игры. Ну как не сказать Татьяне Александровне какой-нибудь комплимент, как она хорошо выглядит, не улыбнуться, не взять ее под руку? Мне не сложно, а человеку приятно. 

Ну вот, мы и вернулись к вопросу, что может сделать учитель-мужчина такого, чего не может сделать учитель-женщина. Вы, наверное, сейчас на него ответили – у женщин лучше получается уравнивание полов, а у мужчин – подчеркивание разницы, контраста. Не случайно мужчина в школе всегда ценится. И в 43-ей всегда мужчин-учителей было очень много.

Да-да, опять же, молодец Завельский, что столько набрал.

 

 

 
Маша Медман, Вика Паунова, 8 кл., 1978 г.                                 Катя Житковская, Гори, 1983 г.           

 
Ксения Паршак, Маша Шубик, Таруса, 6кл.                           Ксения Паршак, "Золотой век" 

 
Лена Матинова, Выпускной 1989 г.

 
Карина Арзуманова, "Серебряный век", 1990 г.                              Катя Тераганова, 1992 г.                                     

 
        Инна Шевцова, Нина Спиридовнова, 1991 г.                         Нина Спиридонова, Капустник 1996 г. 

          
Алина Кузнецова, Марьяна Арзуманова. Катя Кассиль, 1994 г.       Марьяна Костенкова, 1997 г.            

   
                         Лена Герасимова, 1991 г.                                                          Элина Галеева, 9кл., 1997 г. 

 
                         Учительские капустники 1997 года (весенний и осенний)

    
                         Даша Павловская, "на память" 1996 г.                         Соня Минина, Крым, 1996                                          

 
           Маша Карасик, Даша Ипатова. 1999 г.                                           На переправе через Оку

  
Капустники 2003 и 2009 годов.

  
Надя Шаповал и Наташа Сувальская, 1994 г.

    
Соня Величанская, 2011г.                                                      Эмма Акопян, 2009г.          

 

 

    

 

 

ПОЖЕЛАНИЕ ВЫПУСКНИКАМ

Здоровья. … Успехов. Ну, я не знаю. Все то, что желаешь близким людям. А так, это уже каждому индивидуально. Кому-то надо сказать «Don’t worry, by happy!» - не волнуйся, будь счастлив. Кому-то надо сказать: «Не торопись. Не торопись! Придет все! Дождись, почувствуй время». Безусловно, здоровья, удачи, чтоб везло. 

Мне очень нравилось, когда я читал в юные годы «Войну и мир», определение счастья, данное Андреем Болконским: «Счастье – это отсутствие несчастья. А несчастье – это болезнь и угрызения совести». То есть, если ты болен душой или болен телом, ты счастливым себя чувствовать не можешь. Вот это я и желаю: чтобы совесть не болела, и чтобы физически был здоров. Ну а всего остального уже сам по способностям своим и по желанию будешь добиваться. 

 

 


Юля, Ксения и мама, 2005 год.


С дочкой Асей, 2012 год. 

 

  

 

 

 

 

 

Расспрашивали - иеромонах Савва (Марков) и Сергей Павловский
Расшифровывали интервью - Николай Воронов, Алексей Подобряев, Владимир Стадничук

Интервью записано 8 сентября 2010 г.
Опубликовано на сайте гимназии 22 ноября 2012 г.

 

 ВЕРСИЯ ИНТЕРВЬЮ А.Ю.ВОЛОХОВА ДЛЯ ПЕЧАТИ /без фотографий/



 

www.1543.ru